Лагерь, который он приказал разбить чуть южнее Корсуня, находился на большом плато, охватываемом излучиной Роси. Потоцкий поднялся на господствовавшую над ней скифскую могилу и, не сходя с коня, вот уже час наблюдал, как город постепенно опоясывается огромным огненным обручем. Тысячи его солдат-факельщиков поджигали город с окраин, с тем, чтобы оставшихся в нем горожан огонь загонял в центральную часть Коростеня, которая стала бы для них огромной огненной западней.
— Только потому я и приказал сжечь этот проклятый город, — вновь вернулся к своей мысли коронный гетман, не отрываясь от подзорной трубы, — что это не вражеская крепость, не столица ненавистных нам Порты или Швеции, а обычный польский город, каких на просторах Речи Посполитой сотни. Ибо таким же обычным стало во многих из них вероотступничество, предательство и бунтарская ненависть к Его Величеству королю и королевским наместникам.
— Господин коронный гетман, — остановился у подножия могилы польный гетман Мартин Калиновский, — прибыло большое посольство от зажиточных горожан Корсуня. Они просят вашу светлость выслушать их.
— У меня уже было посольство богатых горожан, и я выслушивал его, — жестко проговорил Потоцкий, почти не разжимая презрительно сжатых губ.
— Но это наиболее уважаемые горожане, — медленно поднимался Калиновский по склону степного «нероновского замка». — И они, от имени всех католиков города, просят принять их, чтобы…
— На этом пепелище уже нет ни богатых, ни уважаемых горожан, — оставался непреклонным Потоцкий. — Поскольку нет самих горожан. Они должны были раньше вспомнить, что богаты, чтимы, хранимы королем и верой нашей. Но они предавались иным воспоминаниям. Да-да, совершенно иным воспоминаниям и замыслам они предавались, господин Калиновский, вместо того, чтобы очистить город от бунтовщиков и выставить достойное ополчение для борьбы с запорожскими шайками.
— Но город имеет свой прославленный реестровый Корсунский полк.
— Почти полностью перешедший теперь на сторону Хмельницкого? Этот «прославленный» полк вы имеете в виду? Я не желаю больше выслушивать по этому поводу ни горожан, ни лично вас, господин польный гетман, — закипал яростью граф Потоцкий. — Здесь нет больше горожан. Им не о чем больше заботиться. За одну ночь я величественно освобожу их от забот, богатства и переживаний. Теперь все они — вольное племя кочевников… — мстительно рассмеялся Потоцкий.
— Стоит ли потом удивляться тому, что большая часть этого кочевого племени остановилась лагерем рядом с военным лагерем Хмельницкого?[33]
— Мы и там будем истреблять их. Во всех городах и всех лагерях, где бы их города и лагеря ни находились.
— Но так нельзя вести себя на территории своей страны, с подданными своего короля.
— Уже завтра никто в Речи Посполитой не только не будет сомневаться в том, что так вести себя можно, — напыщенно произнес Потоцкий, — но решит, что именно так и следует вести себя. Во всяком случае, на территории, опекаемой казаками.
«Этот человек уже не подчиняется никакому иному рассудку, кроме рассудка мести, — мелькнуло в сознании ротмистра Радзиевского, слышавшего весь этот диалог. Те месяцы, которые он вместе со своим отрядом в две с половиной сотни драгун провел в лагерях Потоцкого, не прошли для ротмистра зря. Он все отчетливее начинал воспринимать войско коронного гетмана как сброд опального аристократа, в одинаковой степени ненавидевшего и короля, и подданных его; тех, кто восставал против короля и кто его все еще боготворил. — Этот человек не может и не должен долго зверствовать в Украине от имени Его Величества, сея ненависть к королю и католической вере, к самой Речи Посполитой».
Поднявшись на вершину холма, Калиновский несколько минут осматривал пылающий город с его высоты, стоя рядом с графом. Но Потоцкий не замечал ни своего заместителя, ни его праведного гнева. Сейчас, в ночи, ему казалось, что это горел уже не город, а само небо низвергало лавины огня на грешную землю, правя Страшный суд во времена, непредвиденные Святым Писанием и не освященные волей Божьей. «Они творили грешные дела свои, и теперь над ними творят суд», — всплыли какие-то слова, то ли когда-то читанные, то ли нашептанные вещим духом. — Они творили грешные дела свои…»
— Так вот, ваша светлость, — неожиданно проговорил Калиновский. — Я не желаю ни видеть этого, ни знать. Перед всем войском готов заявить, что не имею никакого отношения ко всему тому, что творится на этой территории. И моего греха на этом пепелище, — обвел острием сабли огромное багряное зарево, словно холст талантливейшего из художников, — нет!
