Как только наш автобус к ним приблизился, офицер вышел вперед и поднял руку в интернациональном жесте, приказывающим остановиться. В его руке моментально образовался такой до боли знакомый полосатый жезл российского гаишника, что я заржал. Давно такой сцены не видел. Целых две недели.
Пост ГАИ, сказал я громко, чтобы в салоне меня слышала каждая, Не расслабляться. На всякий случай айдишки держите в доступном месте. Вышли ребятки на гиббонский промысел, а говорили, что их тут нет совсем. Проросли, как навозники на обочине. Не могли не прорасти. Против законов Природы не попрёшь.
Оглянулся на недоумевающих девчат.
Не ссать! Сейчас отдадим им сотку баксов, и попилим дальше. Если будут спрашивать про два пропавших джипа, все ушли в несознанку: знать, не знаем, ведать, не ведаем, ничего не видели. Ясно?
Смотрю в зеркало: вроде вняли. Головками красивыми кивают.
Автобус остановился, чихнув тормозами, немного не докатив до патруля.
Офицер уверенно и неторопливо подошел со стороны водительской двери.
Поставив автобус на стояночный тормоз, я открыл дверь левой рукой, правой придерживая автомат на коленях. Да что там придерживая! Ладонь впилась в рукоятку управления огнем, как чёрт за душу грешную. С трудом уговорил себя хоть указательный палец с собачки снять и положить вдоль скобы, хотя постоянно хотелось держать его именно там, на спусковом крючке. А это чревато. Очкану не вовремя и урою вдруг орденца со страху, а потом всю остатнюю жизнь в болотах Конфедерации плотины строить... Не хочется, однако, такой перспективки.
Сердце бухало гдето в районе подбородка, седьмым чувством советского человека чувством вины перед властью, хотя ничего противозаконного не сделано. Так, на всякий пожарный. Хрен её мама эту власть знает. Однако вот, давим из себя раба именно что по капле сто лет уже как.
Почему седьмым? Так шестым чувством у советского человека было "чувство глубокого удовлетворения".
Какие проблемы, командир? спросил я поанглийски подошедшего к открытой двери патрульного офицера, слегка свесившись над ним с высоты водительского сидения.
Могу я увидеть ваш Айди? неторопливо и доброжелательно ответил он вопросом на вопрос на хорошем английском, подняв ко мне лицо.
Глаза его закрывали зеркальные очки. Подбородок был хорошо выбрит. И пахло от него хорошим дорогим парфюмом. Чемто типа Amouage Silver Cologne по 200 баксов за пузырек. Это внушало уверенность в том, что передо мной никак не бандюган из прерий. Тот бы вонял козлом.
Не вопрос, ответил я и левой рукой полез в карман рубашки под разгрузкой.
Тут патрульный офицер неожиданно резко схватил мой оттопыренный локоть, и сдернул с сидения, уронив мою тушку вниз головой.
На себя.
Точнее, на дорогу.
Автомат с моих колен слетел кудато в педали.
Последнее что я заметил: это были летящие в сторону мои солнцезащитные очки и неторопливое, как в замедленной кинематографической съемке, встречное приближение к моему лицу колена патрульного офицера, туго обтянутого камуфляжем.
"И это всё?" пронеслось в голове...
НАПЕРЕГОНКИ СО СМЕРТЬЮ
Очнулся я от громкого настойчивого стука в стекло, задребезжавшее в щелястой оконной раме. Стучали обстоятельно, но без хулиганства. Причем стучали со двора, так как с улицы все три окна были еще до заката прикрыты деревянными ставнями, и если бы стучали в них, то звук совсем другой по тональности был бы. Я откудато это знал, хотя глаз пока не открывал, кутаясь в мягкую перину с головой.
И с кровати не слезал. Думалось лениво и сонно: постучат и уйдут. Или кто другой им откроет.
«Фигвам. Индейская национальная изба». Стучать стали только сильнее. И уже не только в окно, но и чемто твердым в дверь. Такие не уходят. Придется вставать.
Сна уже ни в одном глазу. А настойчивый стук все продолжался.
Пришлось, покряхтев, слезать с кровати, винтажной такой, с медными шишечками. Привычно (что меня не на шутку удивило) одним движением влезть босыми ногами в подшитые кожей войлочные опорки, накинуть на плечи старый романовский полушубок и, как был в бязевом исподнем, пойти в сени.
По дороге привычно хлопнул ладонью по выключателю, но того на своем месте около двери не оказалось.
Оглянувшись, посмотрел на потолок и не увидел там не только люстры, но даже примитивной «лампочки Ильича».
– Это где ж такая глушь, что даже электричества нет, – пробормотал себе под нос, нашаривая на простой дощатой столешнице коробок спичек и огарок свечи в низком медном подсвечнике с ручкой кольцом.
Вспыхнувший огонек осветил типичную деревенскую рубленую избу средней полосы России, сверкнув по серебряным окладам икон с погасшими лампадами и шарикам спинки медной кровати, по беленому боку большой печки и темным крышкам двух больших сундуков. Не бедную избу, но и не богатую. Так, серединка на половинку по зажиточности, даже гнутые «венские» стулья есть. И сам тут же удивился этим своим мыслям о зажиточности. По меркам начала двадцать первого века вокруг была жуткая убогость.
К тому же обстановка в избе свидетельствовала, что никто, кроме меня, в этом помещении не живет.
