Пока военные добывали по селу подводу, я успел не только собраться, но даже побриться. Не только подбородок, но и голову. Собрать фельдшерский саквояж и накинуть поверх хорошо уже поношенной одежды рыжий брезентовый плащ. Длиной почти до земли и с капюшоном. На ноги пришлось надеть порыжелые сапоги из юфти, которые уже просили каши, но ничего более приличного в избе не нашлось. Не айс. Нанковая косоворотка и серый пиджачишко с брюками от разных пар. И кепкавосьмиклинка. Чтото подсказывало мне, что одежка получше есть в сундуке, но в то же время это же самое подсказывало, что не стоит при этих вроде как военных выделяться справным платьем.
Подвода, которую пригнали к моему дому, была собственностью знакомого мне мужикаодносельчанина Трифона Евдокимова. Как и мерин – длинногривый соловый русский тяжеловоз, которого он привел с собой в село в семнадцатом году, когда дезертировал из артиллерии, где служил ездовым при пятидюймовых гаубицах в учебном полку. Гаубицы, правда, были 48линейные,[353] но Трифону больше нравились круглые цифры.
Стянув с головы войлочный шляпок, Трифон с поклоном поздоровался со мной, когда я под конвоем солдат с винтовками выходил из избы.
– Доброго утречка вам, Егорий Митрич.
– И тебе, Трифон, не хворать, – ответил ему и уселся рядом с ним на облучок.
Поглядел на солдат, смолящих махорку в самокрутках, и сказал ехидно:
– Что тормозим, служивые, или у вас люди не так шибко раненые, как обсказывали?
Принадлежность этих, с позволения сказать, воинов была неясной. Никаких знаков различия они на своей форме – сильно потрепанной летней форме Русской императорской армии, – не несли. Ни кокард каких, ни лент на головных уборах не было. Как и погон.
– Трифон, – спросил тихонечко, – напомни мне: какое сегодня число?
– Так это… – вылупил на меня он белесые зенки, – сентябрь на дворе пятый день.
– А год?
– Год осьмнадцатый. Второй, как царя скинули. И второй год Республики, уже пять дён как.[354]
– Дела… – только и промолвил.
Пошарил по карманам, но сигарет не обнаружил. Ну да. Сигареты же в камуфле остались, а на мне сейчас не пойми что надето.
– Трифон, у тебя закурить не найдется?
– Так не смолишь ты, Митрич, и нам всегда пенял на то, что вредно это для организьмы.
– Чтото захотелось, – отвернулся я от мужика.
Военные в это время, поплевав на окурки, пригасили их о каблуки и полезли на телегу, в заботливо накиданное Трифоном сено.
– Кудыть ехотьто? – спросил их Трифон, не оборачиваясь.
– В Лятошиновку, – ответил тот молодой, что с шашкой.
– Ну, хоть недалече, – с облегчением выдохнул Трифон и, набрав полную грудь воздуха, треснул вожжами по крупу своего мерина: – Но! Пошел, проклятый заклейменный!
Мерин невозмутимо и привычно застучал большими копытами по траве между колеями дороги, легко таща за собой телегу с шестью солдатами. Все же этот артиллерийский конь был привычен таскать в упряжке с еще пятью такими же две с половиной тонны походного веса гаубицы. С ездовыми. Что ему полдюжины не сильно откормленных человеческих тушек?
Я осмотрелся. Лес за селом действительно стал покрываться желтым листом. Но еще както робко. В низинах стоял жидкий туман. Убранные поля желтели стерней. Действительно осень уже.
Голода я не чувствовал, хотя изо всей еды выпил с утра только кружку колодезной воды из ведра в сенях. И конвоиры меня понукали, чтоб быстрей собирался. Этих дармоедов мне кормить совсем не хотелось. А пришлось бы, засвети я перед ними снедь.
– Господа военные, осветите темным селянам политический момент, – вдруг спросил Трифон, ёрничая.
– Господа все у прошлом году кончились, – спокойно, даже с некоторой ленцой, ответил один из солдат, – а те, кто не кончились, тех мы докончим. Всенепременно.
Последнее слово он сказал с какойто мечтательной интонацией.
– Ну, так как насчет политического момента? – пропустил Трифон мимо ушей революционную сентенцию. – Продразверстку исчо не отменили?
Хохот был ему ответом.
– Кто ж тебе ее отменит, когда в Москве и Питере почитай что голод, – сказал молодой.
– Ну да, ну да… – скуксился Трифон, – оно понятно…
Но молодой, как оказалось, не все сказал.
– Три дня назад ВЦИК[355] постановил превратить Республику в военный лагерь. Создан Революционный военный совет, который возглавил товарищ Троцкий. Все красные партизанские отряды сводятся в единую регулярную Красную армию. – И уточнил, оттенив голосом: – Рабочекрестьянскую Красную армию. Вашу армию. А ее тоже кормить надоть. Так что нескоро продразверстка ваша закончится. Скоро придут к тебе из Пензы товарищи рабочие. Жди. Мешки готовь.
И красные партизаны снова заржали.
