«А девочки где? Автобус? – не въехал я в ситуацию. – Где это я ваше?»
Потрогал нос – целый, но я хорошо помнил, что перед тем, как потерял сознание, была сильная боль от удара по носу. И домов там, в валлийских горах, рядом не было никаких.
Значит, мне это все приснилось? Новая Земля. Орденский город ПортоФранко. Путанабус. Чертова дюжина красавиц из эскорта. Бой с бандитами. Проводы полкового козла на пенсию. Однако какой реальной силы был этот сон! Какие цвета! Какие тактильные ощущения! Какая эротика! Тинто Брасс отдыхает и нервно курит в сторонке. Жаль, что это был только сон, пусть даже в конце этого сна меня убили.
Видать, хорошо я тут вчера нажрался с Вовиком на их корпоративной вечеринке, вот он меня и засунул сюда отсыпаться с глаз большого начальства подальше. Но пили явно чтото очень качественное, ибо никакого похмельного синдрома совсем не наблюдается.
Снова застучали в дверь, уже нетерпеливей. Увидали, гады, свет в окошке. Возбудились.
Пришлось шкандыбать в сени.
Там, приникнув ухом к входной двери, прислушался к бормотанию людей за дверью, но ничего не разобрал.
– Кого черти носят тут по ночам! – крикнул через дверь.
– Открывай давай! – требовательно заорали со двора. – Фершал нужон. Срочно.
Взяв в правую руку топор с лавки, левой скинул щеколду с двери и потянул ее на себя, не раскрывая полностью.
В сизом предрассветном мареве на крыльце стоял явно военный. По крайней мере, на его голове красовалась характерная такая фуранька, и шашка висела на боку. За ним, ниже крыльца, во дворе стояло еще трое с длинными винтовками за плечами. Отблески поздней луны посверкивали на тонких штыках.
– Ну я фершал. Чё надоть? – с удивлением услышал я хриплые звуки собственного голоса.
– Собирайся, поехали, – сказал тот, что с шашкой.
– С какого такого бодуна?
– Ранетые у нас, – пояснил он спокойным голосом.
Ага. Шнурки только поглажу и побегу.
– Так везите сюда, раз уж разбудили ни свет ни заря.
– Не доедут они. Сильно ранетые.
– Мил человек, так ведь я ни разу ни дохтур, – выдал ему свои резоны. – Им дохтур нужон, если они так сильно покоцанные, что до меня довезти их не могут. Не та у меня квалификация, чтобы операции делать. Зубы драть, мозоль вот вырезать, грыжу вправить, перевязать… Рану еще почистить, чтоб до дохтура жилец доехать мог, – это ко мне. А все что сложнее, – извини, на копейки учился.
– Да что с ним гутарить, с контрой. Иваныч, поставь его к стенке на хрен, а мы зараз, – крикнул один из тех, что с винтовками, однако, не снимая оружие с плеча.
– Ша! – дернул рукой в запретительном жесте тот, что с шашкой, кого Иванычем назвали. – Фершал вам не контра, а несознательный пока исчо, но трудовой елемент. Сами ноги бьете только потому, что сдуру доктора в расход пустили. Не понравилось вам, что тот из дворян был. А ранетых кто лечить будет? Вы, што ль?
Троица во дворе виновато потупилась на свои облезлые ботинки с обмотками.
«Бред какойто», – думал я, смотря на весь этот спектакль.
– Вот это видел? – повернулся ко мне военный, доставая из рыжей кобуры австрийский револьвер и тыча его дулом мне под нос.
Память моментально выдала справку: «„Раст и Гассер“, калибр 8 миллиметров, в барабане 8 патронов. Год принятия на вооружение Австровенгерской армии – 1898». Простой, как молоток, и такой же надежный. У самого точно такой же девайс с фронта привезен и надежно припрятан. Только патронов не густо.
– Не пужай, пуганые ужо. Я всю Великую войну на фронтах. Две Георгиевские медали за храбрость имею, – слышал я как со стороны собственную речь и ошизевал. Слова слетали с губ помимо моей воли. – Ну, шлепнешь ты меня тут, сильно тебе это поможет? В селе больше фершалов нету.
Военный недовольно засопел, но револьвер убрал. И тон сменил:
– Дорогой мой человек, если бы ты знал, какие люди сейчас страдают, то сам бы впереди меня побежал их лечить.
– Для меня все люди одинаковые – больные, – выдал ему следующий резон. – Других я почти не вижу. Где твои раненые?
– В соседнем селе.
– Неээ… – ушел в отрицалово. – Я туда не пойду, тем более ночью…
– Какая ночь, отец, окстись. Рассвет уже.
Интересно, почему это я ему «отец»? Парню этому гдето чуть больше двадцати на вид, мне тридцать пять. На отца вроде как не тяну совсем…
– Все равно пешком двенадцать верст не пойду. Давай транспорт.
– Да откуда я тебе его возьму? – удивляется тот совершенно натурально.
– Твои заботы. Село большое, – сказал равнодушно и, повернувшись, ушел в сени, бросив по дороге топор в угол. Из сеней – в комнату, где от оплывшей уже свечи запалил семилинейную керосиновую лампу с надраенным отражателем. Теперь хоть можно глаза не ломать.
Выехали уже со светом. По солнышку.
