Сам Трифон был одет в расхристанную, без опояски кумачовую косоворотку с закатанными рукавами, штаны заправлены в высокие шерстяные носки, на ногах – опорки от сапог. Изпод войлочного шляпка на его лоб обильно струился пот.
– Бог в помощь, Триш, – крикнул ему через забор. – Я смотрю, ты скоро Стоянова переплюнешь по количеству дров.
Неизвестно какими судьбами заброшенный в наше село болгарин Стоянов был притчей во языцех, как самый справный и запасливый хозяин в округе.
– Его переплюнешь, куркуля. – Трифон с облегчением положил колун на колоду – появился повод законно сачкануть – и пошел открывать нам ворота, по пути распинывая ногами пестрых кур. – У него вокруг двора уже крепость цельная из дров сложена: хошь из пушки его шибай!
Трифон потянул половинку ворот и натугой стал ее открывать. Ворота у справного хозяина не скрипели, петли были вовремя смазаны дегтем.
– Заезжай, – скомандовал он, открывая настежь вторую створку ворот.
Мы не преминули воспользоваться любезным приглашением и послали лошадь во двор. Не на улице же нам отсвечивать полковым богатством.
– Ну, здорова, Митрич, – широко распахнув объятия, залапал меня мужик, стуча по спине, как только я слез с двуколки. – Рад видеть целой тушкой. А то я уж тя похоронил грешным делом. И свечку за упокой в церкви поставил, и отпевание отцу Мельхиседеку заказал. Сказывали лятошиновские бабы, что стрельнули тебя товарищи в другой день.
– Нашел кому верить – лятошиновским бабам! – засмеялся я непроизвольно. – Не дождетесь! Вот, знакомьтесь. Это Трифон Кузьмич Евдокимов – суровый артиллерист, хозяин и надежный глава большого семейства. А это моя невеста – Наталия Васильевна.
Баронесса, сидя в двуколке, вежливо ему поклонилась одной головой.
– Доброго вам здравичка, – поклонился мужик в ответ и, повернувшись к крыльцу, громко гаркнул: – Жена, квас тащи! Гости у нас с дороги.
Младший Тришкин малец тут же подорвался со двора в избу – продублировать тятин приказ.
На крыльцо вышла беременная баба с торчащим уже на нос животом. В руках она держала обливную крынку.
Трифон, взяв у жены из рук крынку, протянул ее в двуколку баронессе:
– Не побрезгуйте, барыня, нашим угощением.
– Я не барыня, – улыбнулась ему Наталия Васильевна, да так, что Тришкина жена моментально потемневшим глазом взревновала своего мужика до смерти.
– Это нам товарищи от щедрот шмотья подкинули, – пояснил я наши обновки. – А так Наталия Васильевна – городская, с Западного края, с города Гродно. Совсем не барыня.
Жена Трифона поджала губы, завистливо глядя на венгерку баронессы.
А сам Трифон, собственнически облапив торчащий живот жены, похвастал мне:
– Смотри, Митрич, это уже послевоенное производство.
Жена Трифона перенесла такой парад стоически.
Баронесса, не слезая с двуколки, протянула мне крынку с остатками кваса.
Квас был хорош. Ядрен. На хрену настоян. И в меру холоден.
То, что надо с дороги.
Баня, в которой мы с баронессой отмыли до хруста свои телеса, и последующая ночь под собственной крышей после баньки с дубовым веничком стали последним спокойным времечком. Оттягом! Несмотря на бурные «половые эксперименты».
Тогда же я и увидел наконецто всю красоту и богатство Наташиного тела, так сказать, «а натюрель», под мягким светом семилинейной лампы. А то все на ощупь, да в темноте… И то, что я увидел, мне до восхищения понравилось. А больше всего понравилось, что все это только для меня, скрытое от посторонних глаз не столько длинными юбками, сколько поведением самой баронессы. Даже попытки никакой нет у этой женщины кокетничать своим совершенным телом с посторонними мужчинами. Да, это вам не поголовное млятское воспитание девиц двадцать первого века. Это как раз и есть «Россия, которую мы потеряли». А вовсе не «хруст французской булки».
Утром осмотрел свою избу уже посторонним взглядом, словно не дом родной, вынул из сундука медали и тринадцать царских червонцев, сунул в карман и вышел вон. На крыльце вдохнул свежий утренний эфир первых заморозков. Водрузил на свежеобритую голову найденную в сундуке лекарскую фуражку и неторопливо вышел на улицу. И вот с этого момента все понеслось лобком по кочкам, как поезд под откос.
Договориться о венчании в неурочный день оказалось не самым хлопотным из дел. Отец Мельхиседек растрогался и даже за отцом диаконом гонца послал своего.
И праздничный стол собрать удалось с самих свадебных гостей. Те как узнали про выставляемое мною ведро спирта, так сами вызвались помочь красному фершалу с закусью. Да и чего там особого на стол метать – все харчи не покупные, а со своего огорода разносолы да квашения. Со своего же сада фруктаж. Куры и те свои, изпод ног под нож прыгнули. Даже козлы да лавки мне сколачивать не привелось – все сами односельчане за меня сделали, без просьб и понуканий. На всю длину двора. И доски недостающие сами притащили. Безвозмездно. Бесплатно, значит. Праздника людям захотелось. Для себя любимых. А свадьба моя – лишь повод.
