– Она боялась меня, – тихо проговорил он после долгого молчания. – Я пытался быть с ней деликатным… Господи, да просто из кожи вон лез, делая все, что, по моему разумению, могло понравиться женщине! Но все без толку.
Его голова беспомощно повернулась, оставив вмятину в перьевой подушке.
– Может быть, дело было в Хью, а может быть, в Саймоне. Я знал их обоих, и они были хорошими людьми, но никто не знает, что происходит на супружеском ложе. Может быть, причина заключалась в вынашивании и родах: не всем женщинам это дается легко. Так или иначе, несмотря на все мои потуги, что-то во мне ее задевало или ранило. Стоило к ней прикоснуться, как она вздрагивала с болью и страхом в глазах.
Вокруг его закрытых глаз разбегались грустные морщинки, и я порывисто взяла его за руку.
Он мягко сжал мою ладонь и открыл глаза.
– Вот почему в конце концов я ушел, – тихо сказал он. – Я просто не мог больше этого выносить.
Я молча держала его руку, положив палец на пульс и считая удары. Пульс, к счастью, был медленным и равномерным.
Джейми поерзал в кровати, двинул плечами и тут же сморщился.
– Рука очень болит? – спросила я.
– Немножко.
Я наклонилась над ним, коснулась лба. Он был очень теплым, но жара не было. Между густыми рыжими бровями залегла морщинка, и я разгладила ее.
– Голова болит?
– Да.
– Пойду заварю тебе чая из ивовой коры.
Я хотела встать, но он удержал меня.
– Мне не нужен чай. Зато мне полегчало бы, будь у меня возможность положить голову тебе на колени, чтобы ты потерла мне виски. Немножко, а?
Голубые глаза смотрели на меня, прозрачные, как весеннее небо.
– Ты мне зубы не заговаривай, Джейми Фрэзер, все равно я не забуду о следующем уколе.
Тем не менее я уже отодвинула стул и села на кровать рядом с Джейми.
Он удовлетворенно заурчал, когда я уложила его голову себе на колени и принялась поглаживать ее, потирая ему виски, убирая назад густую волнистую массу его волос. Его шея сзади была мокрой, и я убрала оттуда волосы, тихо подула и увидела, как по коже побежали пупырышки.
– Ой, как приятно, – пробормотал он.
Вопреки недавнему решению не прикасаться к нему иначе как в медицинских целях, пока между нами все не утрясется, я поймала себя на том, что мои руки сами собой поглаживают четкие рельефные изгибы его шеи и плеч, ища твердые узлы позвоночника и широкие плоские крылья лопаток.
Мои ладони ощущали его крепкое тело, бедром я чувствовала теплое дыхание, и, когда пришло время переложить его обратно на подушку и взяться за ампулу с пенициллином, мне пришлось призвать на помощь всю силу воли.
– Ладно, – сказала я, откинув простыню и потянувшись к подолу его рубашки. – Быстрый укольчик, и ты…
Я задрала рубашку и охнула.
– Джейми! – вырвалось у меня. – Ты с ума сошел! В твоем состоянии…
– Наверное, ты права, – покладисто согласился он и свернулся на манер креветки, опустив темные ресницы. – Но ведь может же человек помечтать?
В ту ночь я не пошла спать наверх, так и осталась у него. Мы мало говорили, просто лежали бок о бок на узкой кровати, почти не шевелясь, чтобы не тревожить его раненую руку. В доме царила тишина, все улеглись спать, и не было слышно никаких звуков, кроме потрескивания огня, вздохов ветра и царапанья розового куста Элен об окно, настойчивого, как требование любви.
– А ты знаешь? – тихо сказал Джейми где-то уже в черные предрассветные часы. – Знаешь, каково это, иметь с кем-то дело таким образом? Делать все, что в твоих силах, и так и не понять, в чем твоя ошибка?
– Да, – ответила я, вспомнив о Фрэнке. – Да, знаю.
– Я так и думал, что ты знаешь.
Он помолчал и легонько коснулся моих волос.
– А потом… – прошептал он, – потом обрести снова полноту жизни. Стать свободным во всем – в словах, в поступках – и знать, что все это правильно.
– Говорить «я люблю тебя» от всего сердца, – прошептала я в темноту.
– Ага, – отозвался он едва слышно. – Говорить это.
Его рука замерла, и я, сама не зная, как это получилось, прильнула к нему, удобно примостившись головой во впадине его плеча.
– Столько лет, – сказал он, – так долго я был не самим собой, а столь разными людьми. – Он слегка шевельнулся, и крахмальное полотно его ночной рубашки захрустело. – Я был дядей детям Дженни, братом ей и Айену. Милордом для Фергюса и сэром для моих арендаторов. Макдью для каторжников Ардсмура и Маккензи для других слуг в Хэлуотере. Потом Малькольмом-печатником и Джейми Роем в доках.
Он медленно провел рукой по моим волосам с шепчущим, как дуновение ветра снаружи, звуком.
– Но здесь, – произнес он так тихо, что я едва услышала, – здесь, в темноте, с тобой… у меня нет никакого имени.
Я подняла к нему лицо и поймала губами его теплое дыхание.
– Я люблю тебя.
Мне не требовалось добавлять, насколько искренни были эти слова.
