Маленький китаец поначалу отнекивался, но все же казался польщенным проявленным к нему интересом и, стоило проявить чуточку настойчивости, согласился поведать о том, как покинул родину. Он попросил Джейми быть его переводчиком, поскольку недостаточно хорошо владел английским. Джейми охотно согласился, присел рядом с мистером Уиллоби и склонил к нему голову, готовый слушать и переводить.
– Я был мандарином, – начал Уиллоби устами Джейми, – мастером словесности, обладающим даром сочинительства. Я носил шелковый халат с многоцветной вышивкой, а поверх него еще и верхний синий шелковый халат, служащий отличием ученого сословия. На груди и спине этого одеяния было вышито изображение фен-хуан, огненной птицы.
– Думаю, это что-то вроде феникса, – вставил Джейми и тут же вернул свое внимание терпеливо ожидавшему мистеру Уиллоби.
Тот продолжил:
– Родился я в Пекине, столице Сына Неба…
– Так они называют своего императора, – шепнул мне Фергюс. – Какая наглость равнять своего царя с Господом Иисусом!
На француза зашикали. Он ответил Максвеллу Гордону грубым жестом, однако замолчал и снова повернулся к маленькой, скорчившейся под мачтой фигурке.
– Во мне рано обнаружилась склонность к сочинительству. Поначалу я не слишком-то ладил с кисточкой и тушью, но со временем, с превеликим трудом, мне удалось научиться воплощать в письменах образы, танцевавшие, подобно журавлям, в моем сознании. После того как я преподнес образцы своего творчества придворному Сына Неба, мандарину Ву Сену, тот взял меня под свое покровительство, поселил у себя и создал мне все условия для совершенствования. Моя известность росла сообразно признанным заслугам, и к двадцати шести годам я получил право носить на шапке красный коралловый шар. Но затем повеял злой ветер, занесший в мой сад семена злосчастья. Возможно, меня постигло вражеское проклятие или я по высокомерию пропустил нужное жертвоприношение. Хотя, конечно же, я высоко чтил своих достойных предков, ежегодно посещал фамильную гробницу и возжигал жертвенные свечи в зале предков…
– Если его сочинения были столь же многословны, то не удивлюсь, что Сын Неба потерял терпение и приказал бросить его в реку, – пробормотал Фергюс.
– Но как бы то ни было, – продолжил мистер Уиллоби голосом Джейми, – мои стихи попали на глаза Ван Мей, второй жене императора, женщине весьма могущественной, родившей государю четверых сыновей. Естественно, что когда она попросила зачислить меня в штат ее придворных, эту просьбу незамедлительно удовлетворили.
– Ну и что здесь не так? – поинтересовался, подавшись вперед, Гордон. – По-моему, такой шанс выпадает раз в жизни.
Мистер Уиллоби явно понял вопрос, ибо, продолжая, кивнул в сторону Гордона:
– О, то была неоценимая честь: я должен был получить собственный дом в стенах дворцового комплекса, почетную стражу для сопровождения моего паланкина, тройной зонт, который следовало нести передо мной в знак моего сана, а возможно, даже павлинье перо на шапку. Имени же моему предстояло быть занесенным в Книгу заслуг золотыми письменами.
Маленький китаец умолк и почесал голову. Волосы на ее бритой части уже начали отрастать, делая гладкую макушку похожей на теннисный мячик.
– Однако существовало непреложное условие: все служители императорского двора становились евнухами.
У всех разом перехватило дыхание, а потом люди возбужденно загомонили. Из всех комментариев, какие мне удалось разобрать, выражения «Чертовы язычники!» и «Желтомордые ублюдки!» были самыми скромными.
– А что такое «евнух»? – с интересом спросила Марсали.
– Это тебя совершенно не должно волновать, chèrie, – ответил Фергюс, обнимая девушку за плечи. – Итак, ты бежал, mon ami? – спросил он китайца с явным сочувствием. – На твоем месте я поступил бы так же.
Его заявление было встречено многоголосым гомоном понимания, и мистера Уиллоби, похоже, приободрила эта дружная поддержка: он кивнул слушателям и возобновил рассказ.
– Отклонить дар императора означало для меня лишиться чести, но – о прискорбная слабость! – я пребывал во власти любви к женщине.
Эти слова были встречены сочувственными вздохами: многие моряки были по натуре романтиками, но мистер Уиллоби остановился, дернул Джейми за рукав и что-то ему сказал.
– О, я ошибся, – поправился Джейми. – Я сказал «женщина», но он имел в виду не конкретную женщину, а всех женщин вообще. Правильно? – спросил он у мистера Уиллоби.
Китаец удовлетворенно кивнул. Луна освещала воодушевленное лицо маленького мандарина.
