Слушатели дружно вздохнули, устрашенные подобным проявлением беспощадной власти, и на миг на палубе воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом снастей. Мистер Уиллоби взял свою кружку и допил грог. Потом он облизал губы и положил руку на предплечье Джейми.
– Странно, – задумчиво промолвил китаец устами Джейми, – но в моих стихах вторую жену более всего привлекала как раз моя чувственная любовь к женщинам. Однако, желая обладать мной и моими стихами, она готова была уничтожить то, чем восхищалась.
Мистер Уиллоби издал иронический смешок.
– Но на этом противоречия моей жизни не закончились, ибо, не желая поступиться мужским началом, я лишился всего остального: чести, средств к существованию, родины. Под последним словом я подразумеваю не просто поросшие благородной елью горные склоны в Монголии, где я проводил лето, или великие равнины юга и полноводные, изобилующие рыбой реки, но и себя самого. Мои родители обесчещены, могилы моих предков прозябают в небрежении, и никто не приносит жертв перед их образами. Вся гармония, вся красота – все потеряно! Я прибыл туда, где золотые слова моих стихов воспринимаются как кудахтанье кур, а сам я оказался ниже последнего нищего или балаганного шута, глотающего змей на потеху толпе и позволяющего любому прохожему вытащить змею у него из глотки за хвост, заплатив ничтожные гроши, дающие возможность прожить еще один ничтожный день.
Мистер Уиллоби обвел слушателей пылающим взглядом.
– Я прибыл в страну, где женщины грубые и волосатые, как медведицы, – страстно возгласил он, хотя Джейми сохранял ровный тон, произнося слова четко, но не вкладывая в них чувств. – Они понятия не имеют об изяществе, не знают церемоний, невоспитанны, невежественны, плохо пахнут и обросли волосами, как собаки! И они – они! – презирают меня! Называют желтым червяком, и даже последняя шлюха не желает ложиться со мной постель!
Тут мистер Уиллоби горько произнес по-английски:
– Ради любовь к женщинам я прибыть туда, где женщины не заслуживают любви!
На этом месте, увидев, как помрачнели моряки, Джейми прекратил переводить и, желая унять китайца, положил большую руку на обтянутое синим шелком плечо.
– Ну-ну, приятель, вполне понимаю. И не думаю, что среди присутствующих найдется мужчина, который поступил бы иначе, будь у него выбор. Правильно я говорю, парни? – спросил он, оглянувшись через плечо и многозначительно подняв брови.
Этого оказалось достаточно, чтобы все ворчливо согласились, но сочувствие, вызванное перечислением тягот, выпавших на долю мистера Уиллоби, сошло на нет из-за его оскорбительного заключения. Прозвучали резкие замечания в адрес распущенных, неблагодарных язычников, меня же и Марсали моряки осыпали множеством восхищенных комплиментов, после чего удалились на корму.
За ними ушли и Фергюс с Марсали. Правда, последний счел нужным задержаться и сообщить мистеру Уиллоби, что дальнейшие высказывания в том же духе относительно европейских женщин вынудят его, Фергюса, намотать его, Уиллоби, косу на шею да этой косой его и удавить.
Мистер Уиллоби оставил эти замечания и угрозы без внимания. Он стоял и смотрел прямо перед собой, его черные глаза блестели от воспоминаний и грога. Джейми тоже поднялся и протянул мне руку, помогая встать с бочки.
Когда мы с Джейми собрались уходить, китаец потянулся к своему паху. Без малейших призраков похотливости он взял свои яички в сложенную чашечкой руку, так что их округлость обрисовалась под тонким шелком, и стал медленно перекатывать в своей ладони, сосредоточенно созерцая сей процесс.
– Иногда, – произнес он, словно говорил с самим собой, – моя думать, что это того не стоить.
С некоторых пор мне казалось, что Марсали пытается набраться решимости для разговора со мной, и я полагала, что рано или поздно это случится: какие бы чувства она ко мне ни испытывала, других женщин на борту не было. Со своей стороны, я любезно ей улыбалась и говорила «доброе утро», но первый шаг должна была сделать она.
И наконец она сделала его, посреди Атлантического океана, спустя месяц после нашего отплытия из Шотландии.
Сидя в нашей каюте, я вносила в журнал запись о проведенной малозначительной ампутации – одному матросу пришлось удалить два расплющенных пальца, – когда в дверном проеме возникла Марсали, задиристо подняв голову.
– Мне нужно кое-что узнать, – решительно заявила она. – Вы мне не нравитесь, и, наверное, для вас это не секрет, но папа говорит, что вы вроде как ведунья, а мне кажется, что вы, даже если и шлюха, женщина честная, так что врать мне не станете.
Существовало множество способов достойно отреагировать на столь примечательное вступление, но я от них отказалась.
– Очень может быть, – сказала я, положив перо. – А что ты хочешь узнать?
Убедившись, что я не разозлилась, девушка проскользнула в каюту и села на табурет, единственное свободное место.
– Ну, это касается младенцев, – пояснила она. – Что с этим делать?
Я подняла брови.
– Тебе что, мать не рассказала, откуда берутся дети?
