– Да, я англичанка, – прохрипела я. – Не будете ли вы добры дать мне немного воды?
Его светло-ореховые глаза расширились, но он не сказал ни слова, просто снял с ремня кожаную флягу и протянул мне. Я положила нож на колено, оставив под рукой, и жадно, чуть ли не давясь, припала к фляге.
– Осторожнее, – посоветовал он. – Пить слишком быстро – опасно.
– Знаю, – чуть запыхавшись, ответила я, опустив мешок. – Сама, слава богу, доктор.
Я снова припала к горлышку, но постаралась пить не так жадно.
Мой спаситель воззрился на меня насмешливо, но не без удивления. Вымоченная и просоленная морем, обгоревшая на солнце, насквозь пропотевшая, измазанная в грязи, со спутанными, падавшими на лицо волосами я походила на нищенку, а мои слова, надо думать, навели его на мысль, что я не просто побирушка, а еще и чокнутая.
– Доктор? – переспросил он по-английски, показав, что мыслит именно в том направлении, в каком я и предполагала. Он таращился на меня примерно так же, как встреченная задолго до него большая черная птица. – Доктор чего, осмелюсь спросить?
– Медицины, – ответила я между глотками.
Его черные брови полезли на лоб.
– Вот как? – произнес он после заметной паузы.
– Вот так, – ответила я в том же тоне, и он рассмеялся.
– Тогда позвольте представиться, мадам: Лоренц Штерн, доктор натуральной философии, Gesellschaft von Naturwissenschaft Philosophieren, Mtinchen[28].
Я заморгала.
– Натуралист, – пояснил он, указывая на висевшую через плечо полотняную котомку. – Бродил, знаете ли, в местах гнездования птиц-фрегатов в надежде понаблюдать за их спариванием, а вместо этого услышал ваш… хм…
– Разговор с рыбой, – закончила за него я. – А что, у них и вправду бывает по четыре глаза?
Вопрос был задан мною в надежде сменить тему.
– Да, кажется. – Лоренц перевел взгляд на рыбу, следившую за этой беседой с сосредоточенным вниманием. – Они используют свои необычно устроенные органы зрения при плавании в верхних слоях воды: когда верхняя пара глаз отслеживает происходящее на поверхности, нижняя работает под водой.
Он посмотрел на меня, пряча улыбку.
– Могу ли я надеяться, мадам лекарь, что мне будет оказана честь узнать ваше имя?
Я помедлила, думая, как лучше назваться, и, прикинув количество возможных союзников, решила сказать правду.
– Фрэзер. Клэр Фрэзер или миссис Джеймс Фрэзер, если угодно.
Последнее я добавила в слабой надежде на то, что статус замужней дамы добавит мне хоть чуточку респектабельности, несмотря на непрезентабельную внешность.
– Ваш покорный слуга, мадам, – отозвался он с учтивым поклоном и, глядя на меня, задумчиво потер переносицу. – Вы, наверное, жертва кораблекрушения?
Он выдвинул наиболее вероятное и приемлемое объяснение моего появления, так что мне оставалось лишь кивнуть.
– Мне нужно добраться до Ямайки, – сказала я. – Не сможете ли вы оказать мне помощь?
Он посмотрел на меня, чуть нахмурившись, словно размышляя, к какому виду по научной классификации можно меня отнести, но завершил эти размышления кивком. У него был широкий рот, прямо-таки созданный для улыбки: уголки его поднялись, когда Лоренц протянул руку, чтобы помочь мне.
– Конечно смогу. Но сдается мне, сначала нужно раздобыть для вас еду и, возможно, одежду, как думаете? К счастью, у меня тут неподалеку живет друг. Я отведу вас к нему, если вы не против.
До сих пор, из-за всех этих сменявших одно другое событий, я не слишком-то обращала внимание на требовательные сигналы моего желудка, но стоило лишь упомянуть о еде, как он стал заявлять о себе настойчиво и громко.
Когда мы вышли из пальмовой рощи, перед нами открылся широкий склон холма, на вершине которого я увидела дом или его развалины. Желтые, с потрескавшейся штукатуркой стены тонули в розовых бугенвиллеях и разросшихся гуавах; даже отсюда в крыше были видны нешуточные дыры, и вся усадьба производила впечатление если не полной заброшенности, то небрежения.
– Фазенда де ла Фуэнте, – сообщил мой новый знакомый, кивнув в том направлении. – У вас хватит сил подняться по склону или…
Он помедлил, прикидывая мой вес, и с сомнением в голосе сказал, что мог бы меня понести.
– Справлюсь сама, – отрезала я.
Мои босые ноги была натерты, исцарапаны и исколоты опавшими листьями пальм, однако тропа впереди казалась более или менее сносной.
Склон ведущего к дому холма был исполосован цепочками овечьих следов, да и сами эти животные присутствовали в изрядном количестве: мирно пощипывали травку под жарким солнцем Эспаньолы. Когда мы выступили из-под деревьев, одна овца заметила нас и коротко проблеяла, в результате чего все овцы на склоне, как по команде, повернули головы к нам.
Чувствуя себя неловко в центре столь пристального и подозрительного внимания, я подхватила грязную юбку и последовала за доктором Штерном по главной тропе – протоптанной, судя по ее ширине, кем-то покрупнее овец, – что вела к дому на вершине.
Стоял дивный погожий денек, над травой порхали стайки оранжевых и белых бабочек. То и дело они садились на чашечки цветков, распуская крылья. Яркие желтые бабочки сверкали, как крохотные солнышки.
