Откуда взялось такое название, стало понятным, как только мы ступили на запущенный двор: облачко стрекоз вилось над наполовину заросшим водорослями водоемом в углу. Судя по всему, то был естественный источник, заключенный в камень при строительстве дома. Не меньше дюжины лесных куропаток, всполошившись, метнулись из-под наших ног по потрескавшимся плитам, вздымая пыль. Исходя из всего увиденного, можно было предположить, что нависавшие над патио деревья служили им привычным обиталищем, и уже довольно давно.
– …И таким образом мне выпала несказанная удача встретить в этот вечер в мангровых зарослях миссис Фрэзер, – заключил Штерн. – Я подумал, что вы, может быть… О, взгляните, какая красота! Какой великолепный экземпляр odonata!
Последнее заявление было сделано тоном, в котором смешались удивление и восторг. Он бесцеремонно протолкнулся мимо нас и всмотрелся в тень под пальмовой крышей, где здоровенная, никак не меньше четырех дюймов в размахе крыльев, стрекоза металась туда-сюда, вспыхивая огнем всякий раз, когда ловила в полете один из проникавших сквозь дырявую крышу лучей солнца.
– О, если вам угодно! Добро пожаловать в гости.
Наш хозяин добродушно махнул на стрекозу рукой.
– Ну-ка, Бекки, живо туда, шевели копытцами.
Он направил овцу в патио, хлопнув по крестцу. Она фыркнула, забежала внутрь и тут же принялась поедать плоды, опавшие с нависавшей над старой стеной раскидистой гуавы.
Таких деревьев, обрамлявших патио, было несколько, и они разрослись так, что во многих местах их кроны перекрывались, делая часть внутреннего двора похожим на тоннель или коридор с лиственной крышей, ведущей к темной пещере – входу в дом.
Подоконник был покрыт пылью и усыпан опавшими розовыми листьями бугенвиллеи, но под ним поблескивал гладкий, незапятнанный пол. Внутри казалось темно после сияющего снаружи солнца. Когда глаза привыкли к полумраку, я стала с любопытством озираться по сторонам.
Комната была незатейливая, темная, холодная, всю ее обстановку составляли длинный стол, несколько табуретов и стульев да маленький буфет, над которым висел большущий образ в испанском стиле – изможденный, бледный на фоне мрака Христос с эспаньолкой, указующий скелетообразной рукой на трепещущее в его груди окровавленное сердце.
Сие устрашающее видение поразило мой взор за миг до того, как я сообразила, что в комнате находится кто-то еще. Тени в углу сгустились, слились воедино и сформировались в маленькую круглую физиономию с явно зловредным выражением. Я заморгала и отступила. Женщина – ибо то была женщина – шагнула вперед, вперив в меня немигающий, как у овцы, взгляд черных глаз.
Росту в ней было не больше четырех футов, из-за чего толстое тело походило на приземистый пень и казалось совершенно одинаковым в обхвате повсюду: что в плечах, что в груди, что в талии, что ниже. Голова представляла собой небольшой шар, посаженный на этот пень практически без шеи, а над указанным шаром торчал еще один, поменьше, – узел собранных наверх седых волос. Кожа ее, то ли от природы, то ли от солнца, имела красновато-коричневый оттенок, и в целом она походила на неуклюжую, грубо вырезанную из дерева куклу.
– Мамасита[29], – по-испански обратился священник к этому изваянию, – представляешь, какая удача! У нас сегодня гости. Ты ведь помнишь сеньора Штерна?
Он указал жестом на Лоренца.
– Sí, claro. Да, конечно, – ответило странное создание, не разлепив невидимых губ. – Он христопродавец. А кто эта puta alba?[30]
– Это сеньора Фрэзер, – как ни в чем не бывало ответил отец Фогден. – Несчастная леди стала жертвой кораблекрушения, мы должны помочь ей, чем можем.
Мамасита медленно оглядела меня с головы до ног. Она ничего не говорила, но ноздри ее раздувались от бесконечного презрения.
– Еда готова, – буркнула она наконец и отвернулась.
– Замечательно! – радостно воскликнул священник. – Мамасита приветствует вас: она принесла нам еду. Не желаете ли присесть?
На столе уже стояла большая щербатая глиняная тарелка и лежала деревянная ложка. Священник достал из буфета еще пару тарелок с ложками, плюхнул их на стол и жестом пригласил нас садиться. Стул во главе стола занимал здоровенный волосатый кокосовый орех.
Фогден бережно поднял его и поставил рядом со своей тарелкой. Волокнистая скорлупа потемнела от времени, и волоски кое-где вытерлись, открывая взгляду гладкую, чуть ли не полированную поверхность. Можно было догадаться, что орех хранится здесь давно.
– Привет, старина, – сказал священник, энергично похлопывая по скорлупе. – Как тебе этот прекрасный денек, Коко?
Я взглянула на Штерна – он, наморщив лоб, рассматривал образ Христа – и решила, что, пожалуй, мне стоит завести беседу.
– Вы здесь живете один, мистер… отец Фогден? – спросила я у хозяина усадьбы. – То есть, конечно, вы и, хм, мамасита?
– Боюсь, что да. Поэтому мне так приятно вас видеть. А то ведь вся моя компания – это Людо да Коко, понимаете, – объяснил он, снова похлопав мохнатый орех.
