Из учтивости он не поставил вопрос шире: «Как вам удалось избежать сожжения за колдовство?»
Джейли рассмеялась, кокетливо прикрывая глаза длинными ресницами.
– Ну, может быть, ты помнишь, что там, в Крэйнсмуире, я была на сносях?
– Кажется, что-то припоминаю.
Джейми пригубил чаю, кончики его ушей порозовели. Ему и вправду следовало бы это помнить: в разгар процесса по делу о колдовстве она разорвала на себе платье, продемонстрировав вздувшийся живот и раскрыв тайну своей беременности, которая должна была спасти ей жизнь – хотя бы временно.
Маленький розовый язычок высунулся и деликатно слизнул капельки чая с верхней губы.
– У тебя есть дети? – спросила она, остро взглянув на меня.
– Есть.
– Ужасная мука, правда? Сначала раздуваешься, как вывалявшаяся в грязи свиноматка, а потом, тужась так, что тебя разрывает на части, производишь нечто похожее на утонувшую крысу.
Джейли покачала головой и издала низкий звук, выражающий отвращение.
– В этом и состоит красота материнства? Впрочем, я не жалуюсь, ведь благодаря крысенышу мне удалось остаться в живых. И уж всяко лучше помучиться при родах, чем сгореть на костре.
– Наверное, ты права, – сказала я, – но, не испытав последнего, трудно судить с уверенностью.
Джейлис поперхнулась чаем, обрызгав платье коричневыми каплями, и беззаботно отряхнулась, с любопытством поглядывая на меня.
– Ну, мне самой такого испробовать не довелось, но наблюдать со стороны выпал случай. И скажу, что, пожалуй, даже сидеть в грязной дыре, глядя, как растет твой живот, все же лучше, чем это.
– Они что, держали тебя в яме для воров весь срок?
У меня в руке была холодная серебряная ложка, но при одном воспоминании о страшном застенке в Крэйнсмуире на ладони выступил пот. Мне пришлось пробыть там с Джейлис Дункан всего три дня по подозрению в колдовстве. Сколько же просидела она?
– Три месяца, – проговорила Джейли, задумчиво уставившись в свою чашку. – Три проклятых месяца в холоде, среди кишащих паразитов. Вонючая кормежка и смертный пот страха, липнущий к телу днем и ночью!
Она подняла глаза, рот искривился в горькой усмешке.
– Но я выносила дитя как положено. Когда начались схватки, меня вытащили из этой дыры – и то сказать, в подобном состоянии мне было бы трудно сбежать. Так что дитя я родила в своей старой спальне, в доме судебного исполнителя.
Глаза Джейли слегка затуманились, заставив меня усомниться в том, что в ее чашку действительно налит чай.
– Там были витражные окна из шестигранных стекол, помнишь? Разных цветов – пурпурного, зеленого, белого! Лучший дом во всем селении.
Воспоминание вызвало у нее улыбку.
– Помню, когда мне принесли ребенка и я взяла его на руки, на его лицо упал зеленый свет. Он выглядел как утопленник, и казалось, что на ощупь должен быть холодным, как труп, но нет – оказался теплым. Теплым, как яйца его отца.
За этими словами последовал взрыв неприятного, недоброго смеха.
– И почему мужчины такие дураки? Любого из них можно завести куда угодно, ухватив за ту штуковину, что они прячут в штанах. Конечно, до поры до времени, но стоит родить ему сына, и можно снова хватать за яйца и тащить, куда вздумается. Потому как единственное, что им нужно, все, что их интересует, – это влагалище.
Она откинулась назад в своем кресле, широко раздвинула ляжки и подняла свой бокал в ироническом тосте прямо над своим лобком, скосившись на него через выступающий бугор живота.
– Да, вот это самое место! Самая могущественная вещь на свете. Негры, по крайней мере, это понимают.
Она отпила внушительный глоток.
– Они вырезают маленьких идолов – только груди, живот и, конечно, то, что между ног. Впрочем, так же как и мужчины, живущие там, откуда мы явились, – мы с тобой.
Она покосилась на меня, обнажив в усмешке зубы.
– Ты ведь видела эти грязные мужские журналы.
Налитые кровью глаза переметнулись на Джейми.
– И ты знаешь, что за книжки и картинки ходят из рук в руки среди мужчин в Париже. Должна сказать, это то же самое, что африканские идолы.
Она сделала еще один основательный глоток и помахала рукой.
– Ну, может, с той разницей, что у негров хватает благоразумия им поклоняться.
– Видимо, сказывается их чувствительность. – невозмутимо отозвался Джейми.
Он сидел, откинувшись в кресле и лениво втянув ноги, но от меня не укрылось, как напряглись сжимавшие чашку пальцы.
– А с этими любителями рассматривать пикантные картинки, в Париже, вы имели дело уже как миссис Абернэти?
Может быть, она и находилась в легком подпитии, но головы не теряла. Услышав вопрос, она бросила на Джейми острый взгляд и, криво улыбнувшись, ответила:
– О, имени миссис Абернэти еще только предстояло мне послужить. Там, в Париже, я жила под другим именем – мадам Мелисанда Робишо. Как оно тебе? Может быть, чуточку претенциозно, но мне его дал твой дядюшка Дугал, и я оставила его – из сентиментальных соображений.
