В комнате давно было темно — свеча уже погасла, а очаг угасал. На небе появились звезды, пока еще бледные. Я изучала, как комната выглядит в темноте: на столе стоял белый фарфоровый кувшин, синий тазик, кажущийся сейчас черным; на табурете лежала одежда Джейми. Глаза привыкали к темноте.
Самого Джейми я видела тоже хорошо. Он отбросил покрывало, и я могла любоваться его мускулами, блестевшими в свете звезд. Невольно мои пальцы очерчивали его ребра. Я видела, как над кожей Джейми встают темные волоски, обволакивая дымкой его бледное тело.
— Как же хорошо, когда рядом любимый мужчина, которого можно касаться. И любить, и ласкать, — рассуждала я вслух.
— Я все еще нравлюсь тебе? — Джейми был польщен высоким званием, ласками и оценкой его физической красоты.
Он обнял меня.
Я сонно согласилась. Мне трудно было объяснить все в деталях, ведь тяжело описать словами то чувство, когда можно ласкать мужчину в любой момент, когда захочешь, потому что он является как бы продолжением тебя, потому что ты обладаешь им — лучше не придумаешь слова, — и, наконец, потому, что он сам хочет этих ласк и позволяет распоряжаться собой.
Я быстро коснулась рукой живота Джейми, затем выпуклостей таза и бедер, полных мускулов.
Огонь угасал, но его отблески успели лизнуть волосы на теле Джейми, начинающиеся невинным золотым пушком на конечностях и заканчивающиеся каштановой темнотой в межножье.
— Ты точно бабуин — такой же волосатый. Но очень хорошенький. Всюду.
Я осторожно коснулась гущи волос между его бедер, и Джейми позволил мне ласкать его.
— Нужно сказать, что меня еще не собирались освежевать. Оно и к лучшему, — рассудил он. — Англичаночка, с кого с кого, а с тебя уж точно нельзя спускать шкуру. — Он взял мощной рукой половинку моей попки, проводя по ней большим пальцем. Другая его рука покоилась на подушке — Джейми положил на нее голову, добродушно изучая мое тело, что не могло мне не нравиться.
— Хотелось бы верить.
Он стал гладить мне спину, ведя пальцем вдоль позвоночника, и я легла так, чтобы он мог лучше касаться меня.
— Англичаночка, видела, как ветка лежит в воде? — внезапно спросил Джейми. — Только не плывет, а именно лежит, долго лежит в стоячей воде. На ней образуются пузырьки, много — целые тысячи, по всей длине. Кажется, что она в инее, так они ее облепляют. Ну или что она в серебристом меху.
Джейми едва касался моего тела, и навстречу его пальцам со спины, с ребер, с рук поднимались волоски, создавая отзывчивые волны. Моя кожа покрылась мурашками, но Джейми не останавливался.
— Так и ты. Гладенькая, как веточка, беленькая, в серебре, в пузырьках. Представляешь? — прошептал он.
Какое-то время из всех звуков в комнате не осталось никаких, только дождь стучал в оконное стекло снаружи. К холоду прибавилось тепло от угасшего очага, создав удивительную смесь. Джейми потянулся за одеялами, но он искал их долго, и я улучила момент.
Свернувшись калачиком подле него, я лежала сзади, и мои колени очень точно вписались в его подколенные выемки. Сзади меня еще виднелись всполохи умершего огня, и их было достаточно, чтобы я увидела шрамы на спине Джейми, которыми была полна его спина, испещренная следами от заживших шрамов, будто исполосованная чем-то серебристым. Я помнила эти шрамы, но тогда могла на ощупь безошибочно сказать, где какой. К тому же появился новый шрам, неизвестный — полумесяц, оставленный на теле Джейми уже после моего ухода. Он размещался по диагонали, тонко, но глубоко разрезая кожу.
Я прошлась по нему пальцем.
— Не собирались освежевать, но ведь были бы не прочь?
Джейми ничуть не удивился моему вопросу.
— Было и такое.
— И теперь? — обеспокоилась я.
Джейми помедлил с ответом, вздохнув и помолчав.
— Теперь… Что ж, и теперь.
Я опять стала водить пальцем по этому новому, незнакомому мне шраму, чтобы лучше запомнить его и связать с тем, чем занимался Джейми без меня. Сейчас это был уже жесткий рубец, но тогда… Впрочем, я не знала, что было тогда.
— Кто он?
— Я не знаю, англичаночка. Но догадываюсь, почему он за мной охотится. — Джейми накрыл своей рукой мою, покоившуюся у него на животе.
Дом молчал, по-видимому, все спали. Это было неудивительно, если вспомнить, что все малыши, все дети и внуки уехали и что в Лаллиброхе осталось немного людей — слуги, спавшие где-то позади кухни, Эуон-старший и Дженни, ночевавшие вдали отсюда, в конце коридора, и Эуон-младший в верхних этажах. Мне показалось, что мы с Джейми предоставлены сами себе, что мы где-то на краю света, откуда не видно ни Эдинбурга, ни коллег Джейми по его ночному промыслу.
— Англичаночка, припоминаешь, как перед Каллоденом ходил слух о золоте будто бы из Франции? Это было после падения Стирлинга.
— Которое прислал Людовик? Конечно, помню. Но ведь и ты знаешь, что он ничего не отправлял нам. — Я вспомнила те дни, когда Карл Стюарт дерзко возвысился, чтобы по прошествии некоторого времени снова пасть в пучину небытия. — Да и не только он, Джейми, вспомни: французское золото, испанские корабли, голландское оружие… Ничего этого ведь не было!
