В день упомянутого спуска к Мекке произошла шумная стычка между черными жителями Мекки и тюрками иракского [каравана]; были нанесены раны, обнажены сабли, натянуты луки, пущены стрелы и разграблены /
Эта счастливая остановка являлась завершающей, ибо верующие здесь заканчивали свой хадж. Хвала Аллаху, господину миров!
В субботу, день упомянутого жертвоприношения, из лагеря иракского эмира в Мекку на четырех верблюдах доставили покрывало для святой Каабы. Впереди их шествовал новый кадий в черной халифской одежде[247]. Знамена колыхались над его головой, а сзади него били в барабаны. Это был двоюродный брат шайибита Мухаммада ибн Исмаила с отцовской стороны, который находился при [покрывале], ибо уже говорилось, что халиф, отдал приказ об отстранении его [шайибита] от охраны Каабы из-за неприглядных дел, которыми тот прославился; ведь Аллах очищает свой благородный Дом через того из своих слуг, кто угоден ему, по его милости! Впрочем, этот двоюродный брат по своему образу действий и поведению был подобен своему предшественнику, о котором говорилось в связи с первым низложением.
Покрывало было помещено на почитаемой площадке на самом верху Каабы. Во вторник 13-го этого благословенного месяца [28 марта 1184 г.] шайибиты занялись его опусканием, [а это была материя] яркого зеленого цвета, привлекающая взоры своей красотой. На верху ее находилась широкая красная надпись. На стороне, обращенной к почитаемому ал-макаму, где открывалась почитаемая дверь, то есть на ее благословенном лице, после слов величания читали: «Поистине, первый Дом, который установлен для людей...»[248], а на других сторонах — имя халифа и слова молитвы за него. Упомянутая надпись была окружена двумя красными каймами с маленькими белыми кружками, где были начертаны мелкими буквами стихи Корана, а также имя халифа.
Когда покрывало было распущено, его почитаемые края подобрали, чтобы защитить его от рук персов, от неистового их устремления к нему, когда они с силой толкали и опрокидывали друг друга. [Кааба] являла присутствующим прекраснейшее зрелище, похожая на невесту, одетую в тонкий зеленый шелк. Аллах дозволил, по его милости, созерцать ее каждому желающему /
В эти дни почитаемый Дом был открыт каждый день для иноземцев — жителей Ирака, хорасанцев и других паломников, прибывших с иракским эмиром. Напор их толпы, их стремление проникнуть в почитаемую дверь, плотно прижавшись друг к другу, заставляли одних как бы плавать по головам других, будто бы они находились в пруду, полном воды, — зрелище, ужаснее которого не было видано! Оно способно было разбить сердца и сокрушить члены. Но эти люди не беспокоились тогда о том и не останавливались, а по-прежнему устремлялись к этому почитаемому Дому с чрезмерным пылом и жаром, подобно бабочкам, устремляющимся к огню лампы. Поведение йеменских сару при входе в благословенный Дом, о чем говорилось ранее, казалось в сравнении с поведением этих иноземцев, говорящих на ломаном языке, полным спокойствия и достоинства. Да позволит им Аллах извлечь выгоду из их намерений! А те из них, которые не выдерживали этой ужасной давки, находили здесь свой конец, да простит их всех Аллах!
Иногда некоторые из их женщин стремились в таком положении протиснуться сквозь это сборище, и, когда им это удавалось, их кожа казалась обожженной жаром стиснутой толпы, накаленной страстью и безрассудством. Да вознаградит их всех Аллах за их веру и их благие намерения, по его милости!
В ночь на четверг 15-го этого благословенного месяца [30 марта 1184 г.] после молитвы ал-атама перед ал-макамом оставили кафедру для проповеди. На нее поднялся хорасанский проповедник с величественной осанкой и приятной внешностью, который пользовался [сразу] двумя языками: арабским и персидским. И на том, и на другом он был чрезвычайно красноречив; речь его была непринужденна, выражения совершенны. Затем он обратился к персам на их наречии, растрогал их и вызвал вздохи и рыдания.
А на следующую ночь воздвигли другую кафедру за хатимом ханифита, и после окончания молитвы ал-атама на нее поднялся старик с белыми усами, полный величия и достоинства, с большими знаниями. Он начал свою проповедь, слово за словом произнося стих о троне[249], затем перешел к различным приемам увещевания и вразумления, также на двух языках. Этим он тронул сердца, /
Затем к нему, как стрелы, полетели вопросы. Он отражал их, как щитом, своими быстрыми и красноречивыми ответами. Сердца были растроганы; удивление и восхищение овладели умами. Казалось, что он получил откровение.
