— Я знаю, ты говорила. Поэтому и прошу тебя подумать, надеюсь, для меня можно сделать исключение. Я очень хорошо себе представляю, каково оно — лежать в постели и чувствовать себя ужасно, я это практикую три раза в неделю. И конечно, мои переживания с Глорией принесли мне глубокое понимание того, что чувствуют члены семьи.
— Как твоя мать?
— Она… Ей недолго осталось.
— Ты хорошая дочь, Сиджей.
— Да уж, учитывая обстоятельства. Не уверена, что Глория с тобой согласится. Так что ты думаешь?
— Я обязательно поговорю об этом с директором и сестрами. Решение принимать им, мы здесь простые работники.
Спустя неделю после этого разговора я сидел у ног Сиджей в комнате Глории и почувствовал, как ее дыхание становится все легче и легче. И хотя потом она делала пару глубоких вдохов, с каждым циклом ее дыхание ослабевало, и выдохи были тише и тише.
Она уходила.
Я запрыгнул на стул и посмотрел на ее лицо. Глаза Глории были закрыты, а рот приоткрыт, руки лежали на груди. Я обернулся на Сиджей, которая тоже спала. Я знал, что ей нужно проснуться, и звонко гавкнул. Звук показался очень громким в этой тихой комнате.
Моя девочка резко проснулась.
— Что случилось, Тоби? — Она встала и подошла ко мне. Я поднял нос и облизал ее пальцы.
— О, — произнесла она, а потом сжала руку Глории в своей. Я видел, как слезы катились у нее по щекам, и чувствовал ее печальную боль. Несколько минут мы стояли так, не двигаясь.
— Прощай, мама, — наконец сказала она. — Я люблю тебя.
Когда Глория сделала свой последний вздох и отошла в мир иной, Сиджей вернулась в кресло. Я прыгнул к ней на колени и свернулся, а она обняла меня и стала тихонько покачивать. Я делал для нее все, что мог, был с ней рядом, когда она горевала.
В конце того дня мы с Фрэн и Сиджей подошли к входной двери.
— Увидимся на службе, — сказала ей Фрэн, и они обнялись. — Ты уверена, что нормально доедешь домой одна?
— Я в порядке. По правде говоря, я чувствую облегчение, что все кончилось.
— Понимаю.
Сиджей склонила голову, и я завилял хвостом. Она опустилась на колени, слегка поморщившись, и подтянула меня к себе.
— Тоби, ты такой замечательный пес. Всех утешаешь, помогаешь пережить конец… Ты просто чудо, собака-ангел.
Я завилял хвостом, услышав «собака-ангел», это вроде как «хорошая собака», еще одно слово, которое означало, что я хороший и меня любят.
— Спасибо тебе большое, Тоби. Будь хорошим псом. Я люблю тебя.
Сиджей встала, улыбнулась Фрэн и вышла в ночь.
На следующий день Сиджей не вернулась, на следующий тоже. Прошло еще несколько дней, и я перестал подбегать к входным дверям, когда они со вздохом распахивались — наверное, сейчас я не нужен моей девочке.
Такие вот дела. Я бы лучше пошел за ней, где бы она ни была, но моя работа здесь, я должен заботиться и любить всех, кто живет в моем здании, и быть рядом с людьми, когда они покидают этот мир. А еще мне надо сидеть рядом с Эдди, чтобы он кормил меня курицей.
Я знал, что если понадоблюсь Сиджей, она обязательно меня найдет.
А пока мне остается лишь ждать.
В один прекрасный день, когда ветер гонял коричневые листья так шумно, что я отовсюду слышал их шелест, открылась дверь, и вошла моя девочка. Я не сразу подбежал к ней, потому что не был уверен, — шла она, как-то странно запинаясь, прихрамывая, а мешковатое пальто у нее на плечах скрывало хрупкую худобу. Но шумный ветер дыхнул ее ароматом прямо мне в нос, и я стремглав бросился к Сиджей через весь коридор. Я вел себя осторожно и не стал прыгать, боясь ее опрокинуть, а только вилял от радости хвостом, и когда она нагнулась, чтобы меня погладить, я закрыл от удовольствия глаза.
— Привет, Тоби, скучал по мне?
К ней подошла Фрэн, и они обнялись. Потом Сиджей положила какие-то вещи на стол в одной из комнат, и с этого дня в нашей жизни все поменялось. Теперь Сиджей уходила вечером и не возвращалась до самого утра, вместо того чтобы уходить утром и не возвращаться до самого вечера. Она ни разу не взяла меня с собой в комнату с кушеткой, но я чуял, что она до сих пор туда регулярно наведывается.
Сиджей ходила по зданию, навещала людей в комнатах, разговаривала с ними, иногда обнимала. Я везде ходил за ней по пятам, а ночью, когда она уходила, всегда находился кто-то, кому я был нужен, и я приходил полежать с ними, и члены их семьи иногда меня обнимали.
Когда люди разговаривали с Сиджей, они либо лежали в кровати, либо стояли рядом с ней, и обычно после тихого разговора я чувствовал, как их боль немного затихает. Порой кто-то из членов семьи обнимал меня, и я работал — позволял им держать меня в объятиях так сильно и так долго, сколько им нужно.
— Хороший пес, — говорила Сиджей. — Хороший пес.
Часто Фрэн или Пэтси были в комнате вместе с Сиджей, и они говорили мне то же самое: «Тоби, ты хороший пес».
Мне нравилось быть хорошим псом.
Сиджей тоже было больно — я чувствовал это, я видел, как боль замедляет все ее движения. Когда она обнимала меня, ей становилось легче.
