Р о м а н (вытирая руки носовым платком). Хотел я, Хавроньюшка, в нейрохирурги податься, выяснил: не резон. По сравнению со мной — перекатная голь. (Переживая прежнюю обиду, передразнивает Наталью Павловну.) «Зачем вы взяли у старушки три рубля?» (Кричит за кулисы.) А затем, что у меня ни папы, ни мужа, ни любовника нет. Я из ремеслухи вылупился. Сам не возьму — на блюдечке не поднесут. Как говорит мой коллега Вася Хваткин, прогрессивное человечество за то и боролось, чтобы я, пролетарий, не за прибыль для капиталиста ишачил, а зарабатывал для себя.
А л е н а. Не пролетарий, калымщик ты. Частный сектор. Пользуешься беспомощностью людей. У государства руки не доходят, а ты тут как тут.
Р о м а н (несколько растерявшись от неожиданного удара). Это я-то беспомощностью пользуюсь?
А л е н а. Именно.
Р о м а н. Ну, а ты? Да ведь ты на рынок три мешка картошки везешь, а с рынка денег мешок.
А л е н а (вздохнула, спокойно). Картошку мы не продаем.
Р о м а н. Значит, огурчики малосольные или творог.
А л е н а. И коровы у нас нет.
Р о м а н. Откуда же папаша деньги берет на пропой души?
А л е н а. Мы с матерью думаем — угощают его. (Поспешно, боясь пробудить в Романе жалостливое к себе отношение.) Зато пенсию он в дом отдает. Мать уборщица, я на стипендии. Так что сыты, обуты. Все нормально, как у людей.
Р о м а н. «Обуты»! Ты на туфельки Натали посмотри, а потом на свои.
А л е н а. А что? Кожа. На платформе. В раймаге брала за восемнадцать рублей.
Р о м а н. Да платформы не носят уже.
А л е н а. А я, Рома, не завистливая. Не все принцессами родятся. Кому-то надо и своими ногами в гору взойти.
Р о м а н. Ну, а я о чем толкую? Мишка из принцев. Мы пешим ходом в гору идем. У меня, например, приятель киномеханик есть. Так он летом с передвижкой по дальним селам ездит, крутит заграничный боевик. По двугривенному с носа. Народ валом валит. Все довольны. Двух лет не прошло — «Запорожец» купил.
А л е н а. Значит, незарегистрированными билетами торгует. Это все равно что фантиками от леденцов. Не государству деньги идут. Я так думаю: если тайно и не по закону — не лучше, чем воровство.
Р о м а н (долго смотрит на нее как на чудище, возникшее из-под земли). Я тормоз починил, под машиной лежал. Выходит, деньги не за труд получил? Выходит, я их уворовал?
А л е н а. Этого я не сказала. Только труд труду рознь. Вору тоже не в карман уворованное кладут. Потрудиться надо. Может, даже побольше, чем тебе. К примеру, по водосточной трубе взобраться да там еще в форточку пролезть.
Р о м а н (обиделся). Ну вот что, выбирай: или ты в этой машине путешествуешь, или я. Гусь свинье не товарищ.
А л е н а (весело). Это ты, что ли, гусь?
Р о м а н (орет). Я!
А л е н а. Гусь шипит, а ты рычишь. Ты, Рома, не гусь. Выше бери — лев. Царь зверей. (Отступив на шаг, рассматривает его.) И впрямь. Грива. В кожу одет. И что главное — гордишься собой. Вот только с благородством как? Лев, говорят, только от голода охотится. К сытому к нему косулю подведи — мимо пройдет.
Р о м а н. Вона! Я думал, ты вместо пугала огород сторожила. Снизошел. Пригласил в компанию. Доверился. Душу открыл. А ты меня сперва в воровстве обвинила, теперь говоришь, что во мне благородства нет.
А л е н а (ее забавляет запальчивость Романа). Нет, Роман, этого я не говорю.
Р о м а н. Говоришь! А благородство во мне есть. И я это, между прочим, могу доказать. (Гордо.) Гляди. Вон туда, на окошко почты, гляди. Наталья Павловна опять в Москву звонит. Возле каждой почты просит остановить. И вот ты не знаешь, о чем она говорит, а я знаю. И я могу эту тайну раскрыть. Хотя бы тебе. А я не раскрываю. Молчу. А теперь сообрази — почему? А потому, что благородство мне не велит.
А л е н а (не сразу, как с ребенком). Ой, Ромка, какой же ты мальчик еще! Я поначалу думала: дурочка я рядом с тобой. А теперь вижу — ошиблась. Ты на моего младшего братишку похож. Он тоже свою личность утвердить норовит. Ему никто не противоречит, а он норовит. Прет на рожон. И если уж ты про благородство говоришь, так про тайну — позабудь. Не намекай даже. Совсем позабудь. Будто и не слышал о ней. А так не благородство выходит, а хвастовство.
Роман с опасливым недоумением смотрит на невинно улыбающуюся Алену. Затемнение.
Поздний вечер. Лес. Костер. В глубине — палатка. Поддерживая угасающее пламя, Роман, сидя на корточках, дует в костер.
