Очень скоро мои ученики сидели на стульях вокруг длинного стола. Перед каждым лежал экземпляр знаменитого букваря Уэбстера [61], и они вслух повторяли за мной буквы алфавита. Я стояла у одного конца стола, маленький Луи – у другого. Взобравшись на стул, чтобы ему удобнее было командовать своим дивизионом, он подражал мне в очаровательной манере, в точности воспроизводя каждое мое действие. Его маленький пальчик терпеливо показывал классу необычные буквы, которые ему самому были хорошо знакомы.
После полудня ко мне привели группу молодых женщин, которых я должна была учить, как и остальных. Я встретила их благожелательно, одновременно записывая их имена в своей тетради. Это вызвало всеобщее тревожное оживление, которое мне не сразу удалось погасить, поскольку мое знание местного языка ограничивалось несколькими простыми фразами. Но стоило женщинам справиться с испугом и вновь обрести уверенность в себе, они принялись бесцеремонно осматривать и ощупывать меня, что мне ни в коей мере не льстило. Они трогали мои волосы и платье, воротник, пояс, кольца. Одна, надев мои вещи – шляпку и накидку, – стала прогуливаться по павильону. Другая нацепила мои перчатки и вуаль, к огромному удовольствию малышей, отреагировавших на ее эскапады бурным смехом. Суровая дуэнья, заслышав шум, в гневе ворвалась в павильон. В ту же секунду шляпка, накидка, вуаль и перчатки полетели в разные стороны, сами молодые женщины повалились на пол и, словно мальчишки, пойманные за озорством, пронзительно забубнили на все лады:
– Ба, бе, би, бо.
Одна женщина, на вид непосредственный ребенок, вероятно, мнила себя самой умной и способной в королевском гареме. Отказавшись заниматься такой ерундой, как запоминание алфавита, она заявила, что сразу перейдет к чтению. Я предоставила ей самостоятельно барахтаться в архипелаге трудных слов и вскоре заметила на ее лице признаки огорчения.
В дальнем конце стола, склонившись над моим сыном, стояла бледная молодая женщина. Она не сводила глаз с букв, которые называл ей мой сын. Выглядела женщина подавленной и несчастной. В павильон она пришла незаметно, никто ее не представил, словно она не имела ничего общего с остальными. И теперь она держалась особняком, сосредоточенная лишь на заучивании алфавита под руководством своего маленького наставника. Перед окончанием занятия она повторила урок моему разумному мальчику. Тот выслушал ее с величавой серьезностью, затем похвалил за старания и сказал, что она может быть свободна. Заметив, что я с любопытством наблюдаю за ней, женщина съежилась, едва не спрятавшись под стол, словно сознавала, что не вправе находиться здесь и достойна лишь подбирать крохи знаний, случайно упавшие перед ней на пол. Она была не очень юной и красотой не блистала, но глаза у нее были умные и выразительные и сейчас тем более приковывали внимание, потому что в них сквозила глубокая печаль. Желая поощрить ее к тому, чтобы прийти в школу в следующий раз, я из благоразумия и по доброте душевной сделала вид, будто для меня она такая же, как все остальные, и, так и не обратившись к ней, поспешила покинуть дворец, пока Его Величество не прервал свой послеполуденный отдых. Было ясно, что это раздавленное существо впало в немилость у короля. Ее романтическая скорбная история будет рассказана в последующих главах.
Наша голубая комната окном выходила на длинный ряд домов, крытых пальмовыми листьями. Постройки, пережившие много сезонов дождей, обезображивали грязные пятна. В этих домах наш ближайший сосед – магометанин почтенных лет, судя по его внешнему виду и манерам, – складировал мешки сахара, ожидая повышения биржевых цен. Этот достойный старец ежедневно в послеобеденные часы наносил нам визит, и в маленькой уютной комнате на восточной стороне, предназначенной для занятий и медитаций моего наставника-перса, поднимал для обсуждения серьезные темы из Священного Корана.
