А Меа-Шеарим — дивное, на наш вкус, место. Этакий музей под открытым небом, и если вам хочется посмотреть, как жили евреи Восточной Европы лет сто пятьдесят тому назад, то лучше места не найти. Первый совет: одеться. Чтобы от тела вашего непокрытыми остались нос и кисти рук. Остальное следует укутать чем-нибудь темненьким и незаметненьким. Чтобы было скромно и прилично. У входа в район вас встречает грозный транспарант, призывающий дочь Израилеву (и любую другую, и сына тоже) одеться именно таким образом и не смущать местное население видом плеч, колен, не говоря уже о диком кошмаре в виде голого живота с пупком.
Кроме того, желательно выбрать время, когда обитатели квартала не переворачивают мусорные баки и не жгут их содержимое в знак протеста против безбожного государства, нарушения субботы и других мерзких вещей. Мы рекомендуем отправиться на экскурсию после того, как солнце уйдет за горизонт и ночной сумрак окутает богоугодный квартал. Зажгутся тусклые фонари, засветятся окна домов, исчезнут лезущие днем в глаза мусор и грязь, а если где и сверкнет горлышко пластиковой бутылки, то ничуть не менее волшебно, чем у А. П. Чехова. Нищий, замызганный, убогий район окутается волшебным маревом, в котором плавно будут летать по улицам шагаловские хасиды. Как любой большой художник, Шагал ничего не выдумывал, а преданно копировал окружавшую его действительность. Евреи будут сбиваться, как встревоженные черные жуки, в кучу и снова разлетаться в разные стороны, держа свои неуклюжие тела диагонально по отношению к мостовой, а пейсы развевая параллельно оной. И высунется из подворотни ясноглазая девочка с длинной косой, в клетчатой юбке ниже колен, в сморщенных чулках и в неуклюжих башмаках на худеньких ногах; пробежит по переулку мальчонка в коротких штанах, куртке с длинными не по росту — от старшего брата — рукавами; сверкнут рыжим золотом кольца кудрей и спирали пейсов из-под белой кипы; кто-то блеснет толстыми очками на длинном тонком носу и исчезнет за углом, и выплывет из темноты красотка с глубокими, как ночь, глазами на матовом белом лице, обрамленном нейлоновым сиянием парика, изогнет свой чудный стройный стан с еще не бросающейся в глаза упругой выпуклостью живота (а то, что она беременна, можно не сомневаться, ибо в Меа-Шеарим все, кто могут быть беременны по возрасту и статусу, непременно беременны) и серебряной рыбкой опять исчезнет в темных водах времен, на которых, как это точно подметил Иегуда Амихай, колышется плывущий неведомо куда из давно исчезнувших Польши, России, Украины, Литвы приписанный к порту по имени Вечность корабль по имени Меа-Шеарим. По вантам — бесконечным лесенкам, ведущим наверх, к небу, — снуют матросы, каждая команда в своей форме — меховые шапки, высокие и плоские, шляпы круглые и котелком, штанишки у кого чуть пониже колен, а у кого — до башмаков, халаты, лапсердаки, пиджаки, пейсы закрученные, короткие, длинные, штопором и свободно, всякий соответственно с модой и традицией лучших кутюрье Брацлава, Люблина, Садигоры, Вильны, Гуры… А на бушприте вместо языческой богини (тьфу!) или там Пресвятой Девы (Господи, спаси!) — тетя Хана: днем ее бесформенное тело с красным лицом и распухшими пальцами возвышается на рынке за рыбным прилавком, но ночью… нет, мы решительно отказываемся описывать, как выглядит тетя Хана ночью, скажем только, что не словами можно изобразить удивительную метаморфозу, с ней произошедшую, но только кистью великого Рембрандта, посредством которой преобразил Господь лица обитателей причалившего в XVII веке к амстердамскому причалу Меа-Шеарим.
И скажем пару слов о великих вождях Меа-Шеарим, адморах и цадиках всех рангов и чинов. Днем их лица выглядят так же, как и у прочих жителей Иерусалима. Жирные, с отвисающими брылями, узенькими глазками, тройными подбородками, и тощие, с впавшими внутрь щеками и торчащими носами, в которых так удобно копаться, рассуждая о какой-нибудь неотложной проблеме двухтысячелетней давности. Эти лица — равнодушные, высокомерные, алчные, глупые, суетливые, самодовольные, хитрые — они только днем такие! Но спустится ночь, сотрет мягким темным бархатом вульгарный дневной макияж, и, озаренные нежным светом милосердия и всепрощения, проступят на них мудрость, понимание и доброта.
Ну и, конечно, нельзя не упомянуть о бойцовском, унаследованном от предков духе обитателей квартала. Три тысячи лет ни вавилонянам, ни персам, ни римлянам, ни нацистам, ни коммунистам — никому, даже самому Господу, — не удавалось ни приручить, ни покорить этот крутовыйный народ. Не удалось и никому не удастся. В середине шестидесятых годов городские власти в целях благоустройства района построили на рынке (он находится справа от главной улицы, если идти в сторону Старого города) общественный сортир. Он стоит там и по сей день. Сортир открыли торжественно, с речами и чуть ли не оркестром. Наутро на его стене появилась крупная надпись: «Сионисты не буду указывать нам, где мочиться!»
