Захватив страну, арабы стали в ней там и сям селиться, но, так сказать, в уже обжитых местах, и единственный город, который они построили самостоятельно, называется Рамле. Сегодня его основные достоинства сводятся к ресторанам бухарских евреев и роскошному базару. Помимо этого заслуживает упоминания так называемый козлиный бассейн, который построил сам Гарун аль-Рашид и по которому можно плавать на лодке, а еще церковь Святого Георгия, который изначально был в ней похоронен (беднягу замочил император Диоклетиан). Арабы почитают его в качестве врачевателя нервных болезней. В некие времена его мощи переселили в Лод (и это единственное, что можно сказать об этом городе хорошего), но без головы, а голову отослали в Рим, где она содержится в церкви его имени.
Еще в Рамле есть гробница пророка Салаха — очень уважаемого мусульманского пророка. По этой причине гробниц Салаха есть еще несколько в разных местах страны. Однако самая неожиданная в городе Рамле приятность поджидает визитера в церкви Никодима и Иосифа, ибо здесь находится «Снятие с Креста» работы Тициана. Самого что ни на есть настоящего Тициана. Других его работ в окрестностях не наблюдается. Нам кажется, что исключительно малая известность этого факта, а также отсутствие классического образования в среде местного преступного мира позволяют этому шедевру пребывать на своем месте по сей день.
И наконец, мы не можем не упомянуть о монастыре Тера-Санта, ибо именно в нем в 1795 году устроил свою штаб-квартиру Наполеон, и здесь в одной из келий стоит та самая кровать, на которой ночевал великий человек. Подобно Александру Македонскому (вспомним историю с гордиевым узлом), император предпочитал простые и эффективные решения. В качестве иллюстрации можно привести историю о муэдзине, которого именно здесь за малоприятную привычку орать по ночам император собственноручно снял с минарета посредством меткого выстрела. Правда, весьма уважаемый нами автор Ирина Солганик высказывает сомнения в достоверности этой истории, считая ее «воплощением коллективных желаний, выплеском коллективного бессознательного». Может, оно и так (хотя мы, имеющие счастье еженощно наслаждаться вокальным искусством муэдзинов соседнего Вифлеема, рады были бы последовать примеру великого человека), но нам хочется верить, что все было по правде: и лебединая песнь муэдзина, и легендарная треуголка на тумбочке у постели, и тусклый блик луны на стволе мушкета, и многократно отраженное соседними мечетями эхо выстрела, и, наконец, — тишина… Нам вообще хочется верить всему, что рассказывают об этом поистине великом человеке, наложившем отпечаток не только практически на все, что произошло в XIX, но даже и в XX веке, ибо сегодня Европа воплощает в жизнь идеи императора.
И хотя история, которую сейчас мы собираемся рассказать, совершенно не связана с Израилем — она, если честно, вообще очень личная, и ее запросто можно пропустить, — но все же мы ее расскажем, ибо одного из нас она греет причастностью к историческому процессу, а другой к ней совершенно равнодушен, но ничуть не возражает.
Итак, в 1981 году я собрался впервые в жизни заявиться в славный город Париж. Это были времена, когда поездка за границу была событием, а не обыденным делом, и, возвращаясь, путешественник имел обыкновение привозить своим друзьям сувениры: мелочи, которые удостоверяли, что он и вправду побывал в местах, о коих врет так убедительно, и дающие оставшимся дома возможность причаститься к заграничной жизни и наглядно ощутить ее всамделишность. Поэтому естественным было, что перед отъездом я спросил участника двух войн — Шестидневной и Судного дня, автора замечательной книги «Хроники Израиля» и своего друга Владимира Фромера, что бы ему хотелось получить из небезызвестного ему Парижа. «Привези мне что-нибудь, связанное с императором», — сказал Фромер, и в его вспыхнувших глазах отразилось солнце Аустерлица. Да, мой друг (как и я сам) был заядлым бонапартистом, чьи знания об императоре, его маршалах и генералах, министрах и женщинах были широки, глубоки и высоки, ну попросту — необъятны.
И вот впервые в жизни мои ступни коснулись парижского асфальта. Я жадно втягивал в свои ноздри коктейль, настоянный на запахах жимолости, бензина и перно. Тени королевы Марго и Модильяни, Аполлинера и д'Артаньяна, Ронсара и Видока, Пиаф и Робеспьера сопровождали меня в блужданиях по переулкам левого берега, квартала Марэ и набережным Сены, и, конечно же, не раз и не два — на площади Мадлен, у церкви Святого Роха, в Тюильри и Нотр-Дам-де-Пари — возникала передо мной тень великого корсиканца. Вокруг меня — в магазинах, лавках, на уличных лотках — вечно движущееся колесо индустрии неустанно выбрасывало на прилавки чеканный профиль, украшающий штопоры, открывалки, наперстки, календари и прочий незатейливый набор наполеоновской мемораблии, рассчитанной на приезжих провинциалов…
