Когда-то здесь обитали ессеи (секта живших обособленно от общества), во времена римлян стояла первая фракийская когорта Десятого легиона, скрывались тут повстанцы Бар-Кохбы, но самое главное — именно здесь, «в безопасных местах Эйн-Геди», если забраться наверх и пойти к истокам водопада, прятался от царского гнева Давид.
Посмотрите на эти пещеры, и пусть вам сердце подскажет, в какую именно из них «зашел Саул для нужды» (Библия, в отличие от прочих эпосов, либерально относится к физиологическим потребностям человека). А в этой пещере как раз и скрывался Давид со своей командой. Покуда царь тужился, дружки стали подбивать Давида: мол, давай кончай гада! Но хоть и много чего было в Давиде накручено — в том числе водились и весьма порочные наклонности, — но подлости в нем не было. Убить со спины, да еще при акте дефекации? Нет. Хочется думать, что помимо просто человеческой порядочности в Давиде также были чисто эстетические задатки, не позволявшие ему убить царя в подобных обстоятельствах. Поэтому все, что сделал Давид, — это отрезал у царя «край одежды». Тот факт, что Саул не обратил на это никакого внимания, скорее всего, свидетельствует о том, что… — нет, мы не будем говорить о чем. В конце концов, мы пишем не учебник по физиологии! Одним словом, когда Саул закончил то, что начал, и вышел из пещеры, тогда только вышел из пещеры и Давид, помахивая куском ткани, и произнес трогательную речь.
Как мы уже говорили, Давид был одним из лучших краснобаев Древнего мира, так что не удивительно, что Саул устыдился и расплакался, пообещав больше так не поступать, но на всякий случай и с Давида взял клятву не делать ему пакостей. Итак, Саул отправился восвояси, а Давид промышлял для пропитания мелким рэкетом. Да-да, из песни, как говорится, слова не выкинешь…
*
Впрочем, идиллия эта длилась недолго, и Саул опять стал гоняться за Давидом — и опять история повторилась. На этот раз проворный Давид стащил у спящего царя копье и «сосуд с водой». (Уже в древности было известно, что здесь надо всюду таскать с собой бутылочку с водой и пить, даже если не хочется.) И опять Давид обратился к царю, и снова (честно говоря, в хорошей литературе такой повтор недопустим, что доказывает подлинность Библии) царь устыдился и обещал, что больше не будет.
Оставив царя метаться между угрызениями совести и манией преследования, Давид — жить-то надо — поступил на службу к филистимлянам. Хорошего тут мало, только в жизни всякое бывает, в том числе — и некрасивые поступки. Так прошло полтора года. И филистимляне решили, что расправиться с Саулом, которого покинул Давид, будет для них пара пустяков. Положение Давида в этой ситуации было весьма двусмысленным. Но тут ему повезло. Хотя царь Гата, у которого Давид был вассалом, полностью ему доверял, остальные филистимлянские князья воспротивились участию Давида в этой кампании. Таким образом, Давид был избавлен от возникшей было нравственной проблемы.
Перед битвой царь Саул обратился к Андорской волшебнице с просьбой вызвать для совета тень пророка Самуила. Тень явилась и с удовольствием свела старые счеты, злорадно сообщив царю, что не только победы ему не видать как своих ушей, но и сам он погибнет, и сыновья его, и войско его. И вот тут мы в последний раз с уважением и глубокой симпатией обратим взор на первого еврейского царя. Да, он явно страдал и маниакально-депрессивным психозом, и всем тем, чем обычно страдают цари, тираны и более мелкие сошки, чьей мечтой и целью жизни является власть. Но он-то, простой пастух, этой власти не искал! Ему ее навязали! И не вина его, а лишь беда его, что пагубные хворости властителей Саула не миновали.
*
Выслушав пророка, Саул не бежал, не искал спасения. Зная, чем для него битва закончится, он в последний раз в своей жизни, скомандовал своим солдатам «За мной!» (ибо нет в израильской армии приказа «Вперед!», а есть только «За мной!»), и хочется думать, что произнес он это со спокойной душой. Скорее всего — даже с облегчением, поскольку знал, что в этот день его тяжелая миссия пришла к концу. Битва происходила на горе Гильбоа, которая находится как раз между городами Бейт-Шеаном — или, как его в старину называли, Скитополисом — и Афулой.
