– Да чего уж, ― та улыбается и похлопывает его по плечу. ― Эх и кудри у тебя! Будь я помоложе!.. Куда тебе умирать-то? Живи на полную. А мне и так скоро пора.
Сиплый встает, складывает нож и кричит в пространство:
– Слышь? Мы выбрали! Присылай своих вертухаев.
– Зачем же вы за нее… ― пытается встрять Красавчик.
– А я не за нее, пацан. Я за себя. Я пойду, слышь! ― Он опять кричит, обращаясь куда-то вверх.
Мама смотрит на него оторопело. Все остальные тоже удивлены и пытаются понять ― шутит Сиплый или всерьез.
Сиплый огибает стол, встает рядом с Мамой, похлопывает ее по плечу, как та недавно Красавчика, и говорит:
– Ты уж извини, мать. Не смогу сидеть и смотреть, как при мне бабу убивать будут. Ты ведь могла бы быть моей матерью. Не прощу себе никогда. Не смогу с этим жить.
– Да ты ж молодой! ― говорит Мама. ― Тебе еще жить да жить! Дети поди…
– Я как с зоны откинулся, так у меня детей будто и не было никогда. Как и жены. Так что я уже шесть лет бобылем.
– И что, совсем без женщины? ― спрашивает Симка.
– Ну, как, совсем… ― усмехается Сиплый. ― Но той одной не нашел пока.
– За что сидел-то?
– Да, ― машет рукой Сиплый. ― Разного понемногу. И грабеж, и драка, и поножовщина. Молодой был. Героем себя почуять хотел. Почуял, ядрена-матрена. Да только и тогда от моей руки не помер никто, и сейчас из-за меня не сдохнет. Извини, мать, ― он кладет руку на плечо Маме, ― не умрет, я хотел сказать. Эй, начальник! Выводи!
Тишина длится с минуту.
– Вы приняли решение? ― спрашивает Голос.
– Да, ― говорит Сиплый. Остальные молчат, виновато глядя в стол, только Красавчик мотает головой и тихо повторяет:
– Это неправильно, неправильно…
– Осталось последнее на сегодня, ― говорит Голос.
– Что еще? ― поднимает голову Инженер.
– Идущий на смерть должен рассказать одну историю из своей жизни.
– Какую еще историю? ― спрашивает Сиплый.
– Историю о самом счастливом случае в жизни. Это позволит сохранить память об ушедшем.
– Черт, ― ругается Сиплый. ― Все у вас затеи какие-то, нелюди. Ладно, слушай. И вы слушайте.
В Крыму я тогда отдыхал. Первое лето как освободился. Пришел на пляж ранехонько ― часов шесть, наверное, было. А там уже пацаны купаются, ― не то крабов ловят, не то мидий с мокрых камней обдирают. Мне че до них ― купаюсь, валяюсь, солнышком наслаждаюсь.
Сиплый замолкает, восстанавливая картину в памяти.
– Час, наверное, купался-валялся, пацаны разбежались. Только один остался. Щуплый такой, хиленький даже. Я еще раньше приметил, что остальные его шпыняли по малой ― рамсили, по-нашему. То ли он слабее других, то ли младше, то ли сыночек мамкин. Это я не смекнул. Вот все разбежались, а этот остался. Посидел, посидел, да снова за мидиями нырять начал. А волна поднялась, пойди обдери при волне ― то и дело норовит об камни шваркнуть. Вот и тот пацан весь ободрался. Но не сдается, ныряет. На берег выберется, и то пару, то пяток мидий из кулака на шорты высыпет. Посидит и снова в бой. Глаза блестят, будто заплаканные, носом шмыгает ― кажется, аж до слез доказать себе что-то хочет.
Я секу за ним одним глазом, но у меня и своих забот навалом. Есть о чем пораскинуть. И вот отвлекся, прилег, загораю. А когда встал окунуться ― гляжу, нет пацаненка. Ну, думаю, ушел. Потом смотрю ― шорты на песке. Нырнул глубоко? Да уж больно долго.
Ну я и бросился в воду. К камню тому поплыл, который пацан от мидий обдирал. Волна, говорю, поднялась, а я и сам небольшой пловец. Дай-ка мне засмолить, что ли? ― обращается Сиплый к Симке. ― Теперь-то уж все равно. А то че-та разволновался, вспомнив.
Симка протягивает пачку. Сиплый какое-то время вдыхает запах не зажженной сигареты, наслаждаясь, потом закуривает.
– Что дальше-то было? ― спрашивает Инженер. ― Спас пацана?
– Спа-ас, ― кивает Сиплый. ― Его о камень так приложило, что сознание потерял. Ко дну пошел, воды нахлебался. Я и сам весь в кровь разбился, пока зацепил, да вытащил. Как ту же мидию, ― ощеривается Сиплый, показывая металлокоронку. ― Потом были долгие упражнения на вдох-выдох и сблев воды. Спасатель, ядрена-матрена, на водах, ― Сиплый снова расплывается в широкой улыбке. ― А тот, как оклемался, даже спасибо не сказал. Втопил через дюны, только пятки сверкали. Мне даже обидно стало. В первый раз, можно сказать, что-то хорошее сделал, а ни одна душа не видала.
– Бог видел, ― говорит Мама.
Сиплый делает пару глубоких затяжек, втаптывает окурок в землю и поднимает голову.
– Давай уже, слышь! Не томи! Готов я.
– Храни тебя бог, сынок. ― Мама берет его за руку. Он не убирает руку, но продолжает смотреть в небо.
Луч, в котором, корчась и стеная от боли, исчезает Сиплый, не желтый, а фиолетовый.
Четверо долго молчат, стараясь не встречаться взглядами. Симка много курит.
– Где у них нужду-то справлять? ― спрашивает Инженер спустя полчаса молчания.
– Возле леса кабинка. Там даже душ есть. ― Симка указывает направление. ― Я когда выход искала, наткнулась.
Инженер идет в указанном направлении. Он грузен, тяжело дышит, штанины серых брюк висят мешками.
– На хрена себя до такого состояния доводить? ― тихо говорит Симка.
