Представил Ивашка, посмеялся следом. Грому палка та на один укус, а сам калика на один удар копытом окованным. Рассказал, расписал, сам не заметил, как глаза разгорелись. Охоч Ивашка был до лошадей, болел ими, день-деньской мог у табуна сидеть, то лапти плел, то еще какую работу мелкую, дядькой навязанную, выполняя. Грома не боялся, да и сам жеребец с мальцом подчас рядом стоял, лечь мог, в траве валяться. С другими лошадьми в догонялки играть дозволял, в забавы разные. Слушались мальчика, как чуяли, что родное.
В лесу недалеком птица резко закричала, следом заухало филином. Стволы скрипнули, ветру послушные ветками закачали. В воздухе похолодало будто, свежесть разлилась влажная, лугом заливным пахнущая.
– Любишь лошадок, вижу. – Калика щербато улыбнулся. – Ну, добро же, будь по-твоему. Даже если тут родился, в другом месте сгодишься. Иди-кось по дороге. Не пугайся. Коль со страхом совладаешь, поможет тебе накатанная сестрица.
Моргнул Ивашка – нет калики. Только пыль столбом по дороженьке да лужица малая откуда ни возьмись под ногами. Страх по хребту пером водит, ноги стопорит. Оглянулся Ивашка на крышу бывшую родительскую, послушал гомон людской. Нет ему возврата, дядька-то после смерти отца Ивашки старостой стал, головой деревенским. Не пустит.
Солнце за елки садилось, тянуло тени по дороге. Лес чернотой наливался. Коль идти, так сейчас надобно.
Перекрестился Ивашка медленно, котомку подобрал да двинулся по пригорку, шаги считая, бормоча песенку под нос. На дом отчий более не оборачивался.
Долго ли, коротко, деревья плотно сомкнулись, обступили, плечами тесно друг ко другу, мохнатыми лапами переплетаясь. Хоть и смотрел по сторонам Ивашка, ан не успел заметить, как дорога вильнула, поворотом незнакомым поманила. За подлеском луг показался, за лугом снова лес. Горка да овражек. Сова ухает, горлица на свет последний кликает детей домой.
Цветы ночные распускались, дневные засыпали, папоротник искрами мигал, подманивал, обещал загадки чащи показать. Улыбался Ивашка, к огонькам привычный. Сколько он их перевидал, пока с табуном ночевал, от руки тяжелой дядькиной прячась. Небеса нитку последнюю солнечную проглотили, в платок темный укутались. А мальчик все шел, потерявшись среди деревьев. Дорога пылила под ногами в сапогах стоптанных, худых, ни камешком, ни выбоиной не спотыкала.
С темнотой ночной выплюнул лес сироту на излучину речную, к лугу заливному. Горохом вверху звезды мерцали, снизу водица меж густой осокой проблескивала. Широкое речное русло изгибалось змеиной тушей могучей в чешуе серебряной. Туман стелился, колени обнимал. Что омут манил, нырнуть, утонуть. Оробел Ивашка, вдругорядь страх по спине прошел, влагой в рубаху впитался. Дрогнула под ним дорога, заволновалась ковылем.
Вспомнил малец слова странника, встряхнулся. Челку белобрысую с глаз убрал, сапоги растоптанные подтянул. Поклон земной реке отвесил, прокашлялся.
– Уж не оставь, матушка, коль дорога-сестрица к тебе привела. Дозволь отдохнуть на берегу твоем.
Как захохотали звонко, весело за кустом рядом, Ивашка подскочил на аршин вверх. Сбежал бы тут же, кабы ноги не онемели.
– Ох, насмешил, мальчик, не могу, животик надорвать.
Расступились ветки гибкие, вышел на дорогу молодец пригожий. Станом тонок, что девица, а плечами широк. В чешую защитную, серебристую одет, доспех колени закрывает. В руке – копье тонкое, наконечник прозрачный. Оперся на оружие незнакомец, волос долгий с лица убирает, за ухо заостренное заправляет. Смотрит на Ивашку, скалится. Улыбка задорная, игривая, так и тянет следом улыбнуться.
– Так что тут делаешь ночью-то? – отсмеявшись, молодец спрашивает. – Не топиться, часом? Река, знаешь ли, не озеро, утопленников не любит. Да и мавкой тебе не стать, не девка, чай, красная.
Ивашка головой потряс, вздохнул глубоко. На молодца покосился, мозгами пораскинул, рассказал все без утайки. Про то, что жить негде, что калика посоветовал.
– А скажи-ка мне, маленький, не было ли у того калики перстенька тяжелого на пальце безымянном? – Молодец прищурился, копье искрой тусклой засветилось, мрак отогнало.
Ивашка вдругорядь затылок почесал.
– Не припомню, не взыщи, – повинился, руками развел. – Только глаз у него один белый да коса седая до пояса, вся в веточках сухих тонких.
– Ага, – сказал сам себе незнакомец чешуйчатый. – Ну, коли так… ответь-ка мне на еще вопрос…
Задать не успел, ветром с реки подуло, ржание принесло сердитое, громкое. Топот да плеск.
Поморщился молодец, как от боли какой тяжкой. Лицо красивое, чертами тонкое исказилось, губы сжались, меж бровей складка залегла.
– Началось опять, – сокрушенно промолвил, висок потер. – Как хозяина нет, так издеваются.
Ивашка дыханье затаил. Топот приблизился, ржание тоже. Раскололо туман, разорвало. Встал на дыбы жеребец черный. Глаз серебром сверкает. Прядь седая в гриве да хвосте вьется, стрелкой белой узкой лоб прорезает.
– Тпру, угомонись! – осадил коня молодец, за гриву цапнул, по храпу приголубил. – Что у вас опять стряслось?
