– А потом успокаиваются. Я наблюдаю, как меняется взгляд. Они мне в глаза всегда смотрят, что-то нужное там видят, я не знаю что. Я в их глаза тоже смотрю. Сперва там темно от страха, а потом словно двери открываются. Свет сначала слабенький, как-будто в щелку пробивается, а потом все больше и больше света. И вдруг, знаешь, так светло и спокойно становится, так правильно. Словно все на свои места встало.
– Твои глаза, Анхела…
– Да, бабуля, смотри в мои глаза, будет легче.
– Анхела, девочка, твои глаза. Какое благословение, ты же иао-медиум, дух Ошала сейчас завладел твоей головой. Вот он, смотрит на меня через твои глаза. Сам ориша Ошала пришел проводить меня, какое благословение. Так совсем не страшно, идти вдвоем с тобой… Вечное умиротворение… Равновесие… Все на свои места… Завершается круг и начинается новый. Какое благословение…
Бабуля все говорила, благодарила богов, а я, кажется, заснула от усталости. Во сне меня покачивало из стороны в сторону, на губах сами собой рождались незнакомые слова. Мне снилось, как свет постепенно заливает тело бабули, потом в нем растворились кровать и вся комната. Я видела, как тонкий силуэт уходит куда-то все дальше и дальше, и, наконец, почувствовала, что можно отпустить чужую ладонь. Потом я услышала три глухих удара и с удивлением обнаружила длинную светящуюся палку в своей руке.
Ветра совсем нет. Воздух стоит и не колышется. От насыщенного цветочного запаха горький привкус во рту. На работу сегодня нужно пораньше ― я получила сертификат медсестры, и Паула назначила меня старшей по «милосердию». Серхио пошутил, что теперь я задеру нос и перестану с ним даже разговаривать. Я разрешила ему провожать меня домой после работы, чтобы мы могли наговориться вдоволь. Море едва шевелится, нехотя подбирается к берегу. Чуть скользнет по песку и уходит обратно. Белые пушистые цветы качаются у кромки воды. Море пахнет хризантемами. Бабуля говорила, что для жертвоприношения нужны белые розы, и что хризантемы ― цветы для похорон. Но Йеманжа сама меня просила. Я слышала. Так она сразу знает, что это я. Море пахнет хризантемами ― Мария де лос Анхелес заняла свое место на берегу.
Ноябрьское ватное небо валилось на голую землю, душило клубами облаков. Ветер зло трепал их пухлые щеки, рвал, как уличный пес такого же уличного кота, но бесполезно, солнце не находилось.
Когда Гена Вавилов был маленьким, он ненавидел и боялся кладбища. Однажды, в пришкольном лагере после первого класса, одноклассница Танька предсказала, что из заброшенной могилы вылезет скелет и утащит его к себе. С тех пор ему снились кошмары, да такие, что фильмы ужасов смотреть не было нужды ― они крутились в голове.
Повзрослевший Вавилов кладбища не полюбил, конечно, но уже воспринимал спокойно. Тишина, умиротворение, мысли о вечном ― это ему даже немного нравилось. В отличие от кладбищенских автобусов. Не катафалков, с теми все просто и ясно, а самых обыкновенных, курсирующих между двумя точками: кладбище ― центр города.
Ее он заметил сразу. Коричневое драповое пальто, аккуратное, но сшитое по моде семидесятых, шляпка, белые перчатки, профиль с гордо поднятым подбородком в немытой раме окна. Она сидела, не касаясь спинки сиденья, смотря прямо перед собой, руки чинно сложены на коленях. Соседнее место пустовало, и Вавилов бесцеремонно плюхнулся на него. Некоторое время ехали молча. Гене всегда было их жалко. Шатуны ― несчастные созданья. Если применить к ним современную психологию, они застряли в стадии отрицания. А отрицали ни много ни мало собственную смерть. Вот чего не лежалось этой бабушке? Наверняка прожила долгую счастливую жизнь, двое детей, четверо внуков, шестеро правнуков ― Гена вовсю фантазировал. Все скорбят, оплакивают безвременно ушедшую, носят на могилку георгины и убирают листья. Зачем ей понадобилось выкапываться? Из-за этого он еще больше не любил осень. Ноябрь ― пик активности шатунов. Уже не лето, жара спала, еще не зима ― снега нет, выбраться относительно легко, кладбищенские сторожи, то ли циничные, то ли просто безразличные до отупения, специально для таких держали старое тряпье ― верхнюю одежду с ближайшей помойки. А может, они тоже сочувствовали? По-своему, как живой может жалеть мертвого?
Гена глубоко вздохнул и тут же пожалел об этом. От шатунов пахло, как говорил Шекспир, «тело пахнет так, как пахнет тело», особенно такое, полежавшее в земле. Именно поэтому их сторонились обыкновенные люди ― никто не хочет стоять или сидеть рядом с грязным вонючим бомжом. А бедняги, наоборот, тянулись поближе. Старались сесть в автобус или метро, зайти в магазин, попасть в кафе, чтоб хоть ненадолго почувствовать биение пусть даже и чужой жизни. Их не гоняли, но брезговали. А хранители, как Гена, патрулировали улицы и должны были сопровождать назад. Живым ― жизнь, покойникам ― покой. Вечный покой.
