Рано утром вода в море ледяная. Я чувствую, как волны толкаются в ноги, тяну подол серого рабочего платья повыше, чтобы не намокло. Цветы качаются вокруг меня, подчиняясь движению воды, уплывают в разные стороны. Намокшие хризантемы терпко пахнут. Ветра почти нет, утренний воздух свеж, и на безупречном кремовом песке только мои следы. Я смотрю на серо-голубую бесконечность перед собой. Тело само начинает двигаться вслед за волнами ― я качаюсь вместе с белыми пушистыми цветами. Губы привычно шепчут древние слова: «Обойа! К тебе обращаюсь, Йеманжа. Здесь только ты и я. Ты знаешь, что мне нужно…»
На работу я опоздала и сразу столкнулась с Паулой. Она старшая медсестра в нашем пансионе для пожилых, и мы все ей подчиняемся. У нее строгий взгляд, и она хмурится, когда произносит мое имя: «Мария де лос Анхелес!» Я стесняюсь своего старомодного имени и прошу называть меня Анхела. Если Паула забыла мою просьбу, значит она действительно сердита. Брови Паулы съезжаются к переносице, и кажется, что это одна прямая линия. Вторая прямая линия ― ее рот с поджатыми губами. Паула держит у груди папки с личными делами постояльцев пансиона. У нее сильные жилистые руки с широкими запястьями. Когда я на них смотрю, то невольно втягиваю шею, словно меня вот-вот возьмут за шкирку и будут надежно удерживать. Меня нужно удерживать и направлять, так мне спокойней, я слишком слабая, чтобы действовать самостоятельно. На работе это делает Паула, дома ― бабуля.
Если бы не моя бабуля, я бы давно сгинула. Она забрала меня к себе, когда погибли родители. А после школы пристроила сюда за стариками ухаживать. Наш пансион похож на семейный отель: трехэтажная коробка из поседевшего от морской соли кирпича, почти до крыши увитая плющом и фиолетовой бугенвиллией, крошечный холл с дверями лифта, гостиная с низкими уютными диванчиками, заваленными подушками всех мастей, запах лаванды от засохших сиреневых букетов в простых стеклянных вазах. Кабинеты старшей медсестры и директора, процедурные, дальше по коридору ― прачечная, склад медикаментов. Верхние этажи заняты комнатами постояльцев. Немного в стороне от основного здания разместились две одноэтажные постройки ― столовая с кухней и «корпус милосердия». Небольшой сад, среди коротко стриженной травы полоски асфальта для колясок. Гукание горлиц, пересвист черных дроздов, вниз по дороге ― море.
Сначала я была сиделкой, потом Паула заставила на медсестру учиться. Сама бы я не решилась. Я очень стараюсь, скоро сдам на сертификат и буду делать внутривенные уколы, капельницы ставить. Иногда Паула так смотрит на меня, словно сожалеет о чем-то, и говорит, что мне нужно вырваться из старческого окружения. Окружение, слово такое, словно старики в плен меня взяли и не отпускают. Но мне же так лучше, так я под присмотром. Я за ними смотрю, они за мной.
Паула сердится, потому что сегодня суббота ― день посещений. Я не люблю это время, мне неприятно, когда много чужих людей рядом. Если ко мне обращаются с вопросами, я немею, не могу ни звука издать. Представляю, как глупо это смотрится со стороны. Но Паула требует, чтобы мы все присутствовали, были опрятными и улыбались, тогда родственники стариков увидят, что они не зря платят деньги. Поэтому я обычно прячусь в углу нашей гостиной и стою там, все время улыбаясь, не размыкая губ ― между передними верхними зубами у меня большая щель, и я ее очень стесняюсь. Если растянуть губы и удерживать их так, а голову немного повернуть к окну, то можно спокойно думать о своем и наблюдать за морем.
Я обычно думаю про Йеманжу, про то, как хорошо быть такой могущественной. Ничего не бояться. Во мне так много страха, что я иногда задыхаюсь от него. В глазах темнеет, грудь словно камнем придавили ― воздух застревает и не проходит внутрь. Паула научила складывать руки раковиной и в них дышать, тогда становится легче. Меня многое пугает, но больше всего смерть бабули. Я помню, когда этот страх забрался внутрь меня. Я сидела в огромной комнате на металлическом стуле, слишком высоком и жестком. Сидела долго, и у меня заболела спина. Вокруг были чужие люди, другие чужие люди входили и выходили через стеклянные двери. Пахло незнакомо и горько. Чужие люди разговаривали между собой, шуршали бумажками, звонили по телефону. И никто не смотрел на меня. Я даже подумала, может, дети исчезают вслед за своими родителями, и теперь я невидимка? Мне стало весело, и я оглянулась по сторонам ― наверняка где-то также тихонько сидят на стульях мама и папа, и это наша общая игра. Но вокруг все было чужое. И я была совсем одна среди чужого. И тут в груди стало тяжелеть и наливаться, и я начала открывать рот шире и шире, потому что не могла вдохнуть. А потом в стеклянную дверь вошла бабуля.
