– Знаешь… Будь я тогда поумней – может, на тебе бы женился.
– Еще чего! Ты вспомни, какой я была – девка таборная, глупая. Черная, как головешка, зубы торчат. Яков Васильевич поначалу даже боялся меня господам показывать. Врешь ты, морэ, но все равно спасибо.
– Я не вру. Я лучше тебя людей не знаю.
Варька заплакала. Митро обнял ее. Они молча стояли у окна, за которым мокро шелестели ветви сада, и Варька чувствовала, как вздрагивает на ее плечах тяжелая мужская рука.
Митро пришел в себя первым. Шумно вздохнул, провел ладонью по лицу, отошел в сторону.
– Что ж… ладно. Поеду я завтра. И вы возвращайтесь поскорей. Без тебя хор гроша не стоит.
Варька кивнула. Шагнула было к двери, но Митро, поколебавшись, удержал ее:
– Постой. Поди сюда.
Варька вернулась к столу. Митро взял в ладони ее худое, темное, мокрое от слез лицо. Со странной усмешкой выговорил:
– По-дурацки-то как все повернулось…
– По-другому и быть не могло, – как можно тверже сказала Варька.
– Можно, попрошу тебя? – Митро неловко стянул с пальца золотой перстень с крупным аметистом, помедлив, подал Варьке. Та, не двигаясь, удивленно смотрела на него, и Митро покраснел, как мальчик. – Ты… ты не подумай чего. Просто на память возьми.
– Хм… А если Илона спросит – куда кольцо делось?
– Скажу, потерял. Или в карты проиграл.
– Не надо. – Варька положила кольцо на столешницу рядом со свечой. – Я ведь его все равно носить не смогу. Все это кольцо у тебя видели.
– А ты здесь носи. – Митро коснулся ладонью своей груди.
– Нет. – Варька слабо улыбнулась. – Пусть уж все как есть остается. Тем более что не расстаемся же. Не бойся, морэ, до конца жизни тебе глаза мозолить буду в хоре… Можно и мне тебя о вещи одной попросить?
– Все, что захочешь.
– Если встретишь моего брата – не убивай его.
С минуту Митро молчал, пристально глядя на Варьку. Затем со странной улыбкой спросил:
– Что ты знаешь, девочка? – Варька не ответила, и он, помедлив, сказал: – Хорошо. Чем поклясться?
– Ничем не надо. Я тебе верю.
Митро взял ее холодную руку, бережно поцеловал. Варька слегка коснулась губами его лба.
– Прощай, Дмитрий Трофимыч.
– Прощай, девочка.
Варька ушла. Митро неподвижно стоял у стола. Его опущенная голова отбрасывала в пятне света бесформенную тень. Дождь за окном утихал. Свеча замигала, затрещала и погасла.
Осень отметила свой приход в Одессу буйным норд-остом, порывистым и капризным. Он то успокаивался на два-три дня, то врывался в бухту вновь, трепал платаны, ломал ветви, уносил в море солому с крыш и рыбачьи сети. Свинцовые, вздыбившиеся пенными гривами волны с ревом лезли на берег, остервенело колотились в утесах. В порту сорвало с якорей два корабля, и они, не решившись приставать к берегу в такую погоду, ушли в Севастополь. Рыбаки кляли погоду и святого Николая, сидели по кабакам и кофейням, ждали штиля, на всякий случай повытаскивав подальше на берег шаланды и баркасы.
Наконец в конце октября долгожданная погода пришла: проклятый ветер утих, выглянуло теплое солнце, взъерошенное море улеглось и несколько дней было синим, ясным, умиротворенным, словно после хорошей бани. Как раз подходило время макрели и камбалы, и обрадованные рыбаки, измучившиеся от безделья, собрались на лов. Но не все: люди постарше опасались, говоря, что бора[36] коварен и может «выжидать». Пять шаланд все же покинули бухту и, когда солнце поднялось над скалами, скрылись из виду.
В поселке забеспокоились два часа спустя, когда на ясном небе появились «кошачьи хвосты» – длинные мохнатые облака, обычно ничего хорошего не предвещавшие. Снова задул ветер, через полчаса превратившийся в бурю, небо обложила зловещая темная синева, которую из края в край пересекали молнии, и в бухте мгновенно стало темно. Море вновь наморщилось волнами, его до самого горизонта пестрили белые барашки, в утесах уже ревела и металась вода, всплескивая брызги до макушек скал. На утесы высыпал весь поселок, женщины запалили было на берегу костер, но хлынувший ливень тут же затушил его. Из Одессы верхом прилетели Илья и Митька. Илья, осадив буланого возле сгрудившейся у скал толпы, накинулся на первого, подвернувшегося под руку, – Лазаря Калимеропуло.
– Лазарь! Дорогой мой! Скажи, эта дура вправду в море вышла? Одна? Может, померещилось тебе?
– Какое «померещилось»?! – завопил Лазарь, хватаясь за голову. – Уплыла, проклятая, сказала – снасть у нее там на макрель стоит, проверить, мол, надо. И на что ей та макрель, святой Спиридион?!
– Ты что же, холера одноглазая, досмотреть не мог?!
– Да что я с ней сделаю? Вот сам бы и смотрел, вместо того чтоб по степи шляться, вор лошадный!
– Кончайте! – хмуро оборвал их мрачный растрепанный Белаш, у которого в море утром вышли два сына. – Зараз обоим наваляю.
