Однако Пишта и мои друзья успешно решили и эту проблему: они где-то раздобыли повозку и пару лошадей. И как только отряд останавливался на отдых, они на своей повозке приезжали за мной. Этому фельдшер уже не мог противиться.
Температура у меня уже не повышалась, но я настолько ослабла, что не могла ходить без посторонней помощи. Ребята решили подкармливать меня.
Однажды они расположились на отдых в красивом двухкомнатном доме на окраине села. Приготовили стол к моему приезду, где-то достали сахар и яйца. Пишта Ковач напек блинов, хозяйка дома нагрела воды и дала кое-что из чистого белья.
Я радовалась новой встрече со своими соотечественниками. Пишта почти внес меня в дом на руках и сказал, что сначала выкупает меня, а уж потом накормит вкусным обедом — куриным бульоном и блинами. От слабости я не могла ни противиться, ни радоваться.
Пишта с помощью хозяйки раздел меня догола и осторожно обмыл, а все мои вещи — кальсоны, нижнюю рубашку, ватные брюки и френч — выстирал.
Я пыталась слабо протестовать, но Пишта не стал меня слушать.
— Я санитар, — сказал он, — и нечего меня стесняться. И вообще, стесняются только некрасивые женщины, а ты красивая.
Через несколько минут я была вымыта и насухо вытерта, после чего меня облачили в чистую рубашку хозяйки и уложили в кровать. Мое белье уже сушилось у печки.
После мытья мне стало легче, хотя я и сильно устала. Затем ребята принесли бульон и блины. Пишта Ковач сиял от гордости за свое поварское искусство. А у меня, как назло, пропал аппетит.
Правда, несколько ложек бульона я все же проглотила, но мясо никак не лезло мне в горло. Блинов я даже не попробовала. Ребята, грустно глядя на меня, стояли вокруг.
Из деликатного положения меня выручил противник. На улице раздались выстрелы, затем кто-то что есть силы кулаком забарабанил в дверь и прокричал:
— Немцы! Второй взвод, тревога!
Ребята поставили тарелки на стол и, схватив с печки мою полусухую одежду, начали одевать меня.
Домонкаш уже сидел на козлах, когда Пишта вынес меня к повозке, уложил и накрыл одеялом. Домонкаш хлестнул вожжами по лошадям, и мы поехали в центр села, в медчасть.
Когда мы выехали на дорогу, выстрелы участились. По дороге шел, хромая, раненный в ногу партизан. Пишта крикнул Домонкашу, чтобы тот остановился и забрал раненого. Отвезя меня и раненого партизана в медчасть, ребята уехали во взвод, который уже вел бой с противником.
До самого вечера продолжался ожесточенный бой. Санитарные повозки с ранеными стояли в готовности, но приказа на марш не было. Я вскоре заснула и проснулась от сильной пулеметной и автоматной стрельбы.
«Что с ребятами?» — мелькнула у меня первая мысль, как только я проснулась. Очень тяжело чувствовать себя больной и бессильной, когда кругом идет бой. Раненые, которые могли держать оружие в руках, взялись за него, и санитарные повозки ощетинились винтовками и автоматами.
Во многих местах села вспыхнули пожары: горели дома, скирды сена и соломы.
Был поздний вечер, когда наконец пришел приказ на марш. Колонна повозок двигалась с минимальными интервалами, а вокруг нее шли конные и пешие партизаны. Нашего взвода нигде не было видно, — видимо, он, как и обычно, был назначен в тыловую походную заставу.
Постепенно я выздоравливала. Иногда я отваживалась даже на то, чтобы встать с повозки и пойти в какой-нибудь дом погреться, когда отряд останавливался на несколько часов. Пишта где-то достал для меня пуховую подушку и перину, однако, несмотря на это, в холодное время у меня все равно мерзли ноги.
Однажды на рассвете мы прибыли в село, где должны были остаться до вечера. Вскоре после остановки ко мне заявился Пишта и сказал, что забирает меня, так как ребята преотлично устроились. С этими словами он положил меня на взводную повозку. Было это в начале марта. Пахло весной, светило солнышко, и я попросила его оставить меня на воздухе: мне очень хотелось побыть на солнце.
Наш второй взвод расположился в здании, построенном в виде буквы «Г». Я лежала на повозке, а из кухни до меня доносились аппетитные запахи. Лошадей не распрягали, им дали сена прямо на месте. Я лежала на повозке, дно которой устилало душистое сено. Солнышко ласково припекало, и я скоро уснула.
Проснулась я оттого, что какой-то партизан тихо разговаривал с хозяином дома, стоя возле повозки, в которой я лежала. Речь шла о наших лошадях. Я сделала вид, что сплю. Хозяин хвалил лошадок, говоря:
— Такие кони очень пригодились бы в хозяйстве.
Затем начался торг. Сошлись на ведре самогона, за которым, видимо, оба и ушли в небольшой сарайчик. Во мне все клокотало от возмущения, но я чувствовала, что одна ничем не смогу помешать им. К счастью, скоро появился Пишта, и я все ему рассказала. Возвратился и партизан, который продавал хозяину коней. Им оказался Петр. Он сразу же начал всех угощать самогоном, а сам все время как-то хитро подмигивал и говорил:
— Лошадок я продал, так что пейте, вам тоже причитается магарыч.
Пишта сначала было рассердился, но Петр с улыбкой успокоил его:
— Неужели ты и в самом деле подумал, что мы останемся без коней?
