В первые две недели июня мы проводили фортификационные работы в деревне, где расположился штаб нашего батальона. Здесь я встретился с моим другом Гезой Папаи. Его прикомандировали к штабу батальона в качестве брадобрея. Нас с ним поселили в одном из домов в двухкомнатной квартире, которая принадлежала пожилой супружеской паре лет пятидесяти и их дочери — молодой женщине с двумя детьми.
Когда-то эта женщина жила в деревне, где теперь проходила передовая линия обороны нашего батальона. Деревня была полностью разрушена нашими предшественниками — гитлеровцами, превратившими все погреба и подвалы в блиндажи и пулеметные гнезда.
Геза Папаи хорошо говорил по-французски, так как в свое время почти полтора года работал парикмахером в Париже, а русским языком начал заниматься еще в Херене. Этот высокий худощавый молодой человек был похож скорее на рассеянного ученого, чем на парикмахера или тем более на солдата. Целыми днями с книжкой в руке он расхаживал по деревне, зубря русские слова. И отвлечь его от этого занятия мог только сердитый голос офицера, который отчитывал его за то, что он не отдал честь офицеру. Геза моментально вытягивался, на его лице появлялась кроткая, виноватая улыбка, за которую офицер сразу же либо прощал его, либо наказывал. Многие офицеры уже знали его в лицо, так как он брил большую часть офицерского состава. Поскольку Геза был великим мастером своего дела, то иногда он на велосипеде ездил брить офицеров в штаб полка и даже дивизии. Рассказывали, будто он мог спокойно брить не только во время артиллерийского обстрела, но даже в автомашине или в повозке во время движения.
Поначалу я думал, что в деревне нам будет спокойнее, чем на передовой, но ошибся. Наше командование панически боялось партизан, а у некоторых офицеров и даже солдат эта боязнь приобрела прямо-таки истерические формы. В каждом человеке от младенца и до дряхлого старика они подозревали партизана. И горе было тому из мирных жителей, кто не мог убедительно объяснить причину своего нахождения в деревне.
Среди ездовых и офицерских денщиков, располагавшихся в роще вокруг штаба, ходили рассказы, что в конце мая не очень далеко от Курска, в районе Путивля, четвертый саперный батальон ввязался в бой с партизанами и был ими разбит. Погибли семьдесят три солдата и три офицера. По сводкам венгерского командования, этот партизанский отряд насчитывал 1500 человек, вооруженных к тому же тяжелым стрелковым оружием и артиллерией. Но скоро выяснилось, что отряд состоял всего-навсего из пятидесяти двух партизан. Однако этот эпизод давал повод повсюду видеть партизан.
Активность советских войск с каждым днем возрастала. По ночам десятки шедших волнами советских самолетов бомбили деревню, в которой располагался наш штаб, а днем они лишь совершали разведывательные полеты.
Мне, как санитару, дел хватало, поэтому я то один, то вдвоем с Гезой ходил по деревне и ее окрестностям. Согласно приказу с наступлением темноты мы должны были находиться в расположении части. В это время мы обычно с помощью Гезы вели беседы с нашими хозяевами. Это были очень славные люди, которые не проявляли к нам никакой антипатии. По правде говоря, мы тоже старались, чтобы наше пребывание никому из них не было бы в тягость. В то время мы уже получали немецкий паек, который был, правда, значительно хуже, чем привычный венгерский солдатский харч, но нам давали кислые конфеты, мармелад и так называемый искусственный мед. Все эти сладости мы всегда отдавали своим хозяевам и их детям, а они, заметив снятое нами грязное белье, стирали, сушили его и уже чистым приносили к нам в комнату.
Окончательно наша дружба закрепилась однажды ночью. В ту ночь советская авиация подвергла деревню необычайно сильной бомбардировке. Мы с Гезой даже при очень интенсивных налетах обычно не уходили в щель, вырытую около дома. А на этот раз бомбежка была уж совсем некстати, потому что мы как раз читали раздобытую где-то Гезой интересную книгу. Читали вслух по очереди, при свете фонаря «летучая мышь», соблюдая все правила светомаскировки. Налет начался на самом интересном, захватывающем месте. От близкого взрыва бомбы дом начал трещать по всем швам, и тогда мы решили уйти в убежище.
Задув фонарь, мы знакомым двором отправились к щели. Но не успели сделать и нескольких шагов, как под нами разверзлась земля, и мы неожиданно свалились в погреб, слабо освещенный коптилкой. Не знаю, кто при этом больше испугался, мы или хозяева, которые находились в этом тщательно замаскированном, построенном, по русскому образцу, во дворе подвале.
Наши хозяева хранили тут свои скудные запасы: пшеницу, просо, немного сала, квашеную капусту и соленые огурцы в бочках. Они как раз перелопачивали пшеницу и просо, чтобы зерно не сгорело. Первым пришел в себя от испуга Геза: он по-детски улыбнулся, поднялся на ноги, подошел к хозяину и, обняв его за плечи, пробормотал что-то успокоительное по-русски, потом встал рядом с ним и тоже начал переворачивать зерно.
