Самый красивый дом в селе принадлежал моей мачехе. Обставлен он был бйдермайеровской мебелью. Адвокатская контора отца находилась в отдельном помещении. Вся жизнь в доме сосредоточивалась на кухне, потому что днем жалюзи закрывали все окна в комнатах, чтобы от солнца не выгорала обивка на мягкой мебели. Самым веселым местом были двор и сад, где бродили свиньи и домашняя птица. Мачеха не только хорошо вела хозяйство, но и умело приумножала его.
По вечерам отец жил «общественной» жизнью. Он уходил в корчму, играл там в карты или в кегли, а то и немного выпивал, если мачеха давала ему денег. Часто отец вспоминал золотые времена, когда он жил и работал в Пеште, а моя мама отдавала ему до последнего филлера все деньги, которые ей удавалось заработать шитьем, а он с друзьями беззаботно проматывал их за несколько дней. Сейчас же стоило ему только немного задержаться, как мачеха сразу же посылала меня за ним.
Я всегда стыдилась таких поручений и старалась незаметно проскользнуть в корчму, где отец азартно играл в карты с местными богачами. Тайком я залезала под стол и оттуда тихонько дергала отца за штанину, и он уже знал, что ему пора идти домой.
Как только лето прошло, меня посадили в автобус и отправили в Мако к деду с бабкой. В школу я пошла с опозданием, когда учебный год уже начался. Ученики с любопытством уставились на меня, а я расплакалась и никак не хотела оставаться в классе. Особенно я боялась перемен, когда вся орава ребятишек выскакивала во двор, а я одна оставалась стоять посреди грязного коридора. Среди детей я чувствовала себя чужой, и они смотрели на меня как на чудачку. Позже я поняла причину этого: ведь все в городе хорошо знали историю моей матери, которая была коммунисткой и эмигрировала в Советский Союз.
Как-то весь наш класс собрался на какую-то экскурсию. Учительница, расставляя нас парами, поставила меня с девочкой, которую сопровождал отец. Этот представительный, хорошо одетый мужчина тут же решительно запротестовал, воскликнув:
— Вы думаете, моя дочь пройдет через весь город в паре с этой русской?!
С того момента я стала еще больше бояться школы и частенько прогуливала уроки, слоняясь без дела по базару среди торговок, которые тоже знали историю моей матери, но всегда жалели меня.
Мама сделала все, чтобы забрать меня к себе в Москву. Когда один из ее братьев собирался эмигрировать, выхлопотали разрешение и для меня. В те времена это было сенсацией, и потому неудивительно, что в Мако об этом говорили буквально все. Люди никак не могли понять того, как можно было уехать в страну, одним названием которой официальная пропаганда вот уже который год пугала всю Венгрию.
Начались приготовления к моему отъезду. Дедушка с бабушкой и мои тетки превзошли самих себя, желая показать, что я у них жила безбедно. Они нашили мне множество платьиц — одно лучше другого, голубых в белую полосочку матросок с разными воротничками, муслиновых фартучков, батистового белья, сшили даже пальто из бархата. Все это с трудом помещалось в чемодане. Местные портные как будто хотели показать, на что способны в Мако. Я же едва успевала ходить на примерки.
Наши хлопоты сопровождались постоянными разговорами о России. К нам то и дело заходили соседи и знакомые, которых собиралось так много, что им тесно было в громадной передней. Все они говорили наперебой, стараясь запугать меня тем, что у матери мне все равно жить не придется, потому что у нее много мужей — ведь там сейчас в моде свободная любовь. По ночам мне стали сниться кошмары, но я упрямо настаивала на поездке к маме. В конце концов кто-то из соседей сказал, что не стоит меня так красиво причесывать, так как «там все равно всех стригут наголо». Эта угроза подействовала на меня. Когда все мои многочисленные юбочки и матроски были уже уложены в чемодан, а из Пешта приехала тетушка, чтобы забрать меня с собой, я убежала из дому, пошла на пляж и вернулась домой лишь на следующее утро, гонимая голодом. Тетушка моя очень спешила и, не дождавшись меня, уехала в тот же вечер.
Я ожидала, что меня станут ругать или даже побьют за то, что я убежала, но ошиблась. Дедушка с бабушкой приняли меня спокойно, в душе они, видимо, радовались тому, что их единственная внучка останется с ними. Их огорчало, что мои многочисленные наряды, которые я должна была продемонстрировать в «большом свете», увидят теперь только в Мако.
Мой «побег» задержал меня в Мако на целых полтора года.
