Примерно в полночь вдоль всей колонны промчался конник и передал приказ: «Двигаться предстоит по району, где свирепствуют украинские националисты, поэтому нигде не останавливаться, чтобы быстрее выехать отсюда!»
Возницы стегнули лошадей — повозки и сани поехали быстрее. Местность, ровная, как стол, ослепительно белела от выпавшего снега.
Второй взвод «Червонного» двигался в арьергарде с задачей обезопасить колонну от возможного внезапного нападения противника с тыла. Незаметно бежали километры. Начало вечереть. Вокруг расстилалась ровная снежная пустыня. Нигде ни деревца, ни кустика. Лишь один раз мы услышали какой-то треск, и наши лошади остановились. Фери Домонкаш выругался и, соскочив с козел, увидел, что переломился валик повозки.
Эта поломка оказалась очень некстати: топора у нас не было да и дерева тут не найти. К счастью, топор нам бросили с повозки, проехавшей мимо. Наконец нас обогнала последняя повозка, а мы все еще стояли. Нужно было во что бы то ни стало достать какую-нибудь деревяшку. Но откуда?
В конце концов мы заметили на горизонте какое-то деревце и отправились к нему. Пока его срубили и приспособили вместо сломанного валика, колонна уже скрылась из виду.
Через час мы въехали в село, в котором остановилась наша колонна, и той же ночью двинулись дальше. Дорога вела через лес. На рассвете встретились с гвардейской кавалерийской частью Советской Армии, которая двигалась, как и мы, к фронту. Кавалеристы по заведенной в армии традиции помимо автоматов были вооружены клинками. Лошадиные упряжки тащили тяжелые минометы и пушки среднего калибра. Мы приветственно помахали кавалеристам, они ответили нам. В течение двух дней мы двигались с ними по параллельным лесным дорогам. Временами мы обгоняли их, временами они уходили вперед — получалось своеобразное соревнование с регулярной частью Советской Армии, которая тогда готовилась к наступлению на Ровно.
Одновременно с нами к передовой подошло более крупное партизанское соединение с задачей прорваться в тыл противника. По-видимому, очередное наступление регулярных войск использовалось для того, чтобы мы могли через образовавшийся прорыв выйти в тыл гитлеровцам.
Между собой мы в основном разговаривали о том, как более тысячи партизан с тремя сотнями повозок и массой лошадей прорвутся через линию фронта.
Не знаю, что случилось с Евой, но она вдруг решила научиться ездить верхом на лошади.
Идею эту подал Еве Душан, неизвестно где достав специально для нее тощую лошаденку. Вместо седла на спину лошади привязали мешок. Посмотрев на худую спину кобылы, Ева вдруг попросила:
— Душан, дай я лучше на твою лошадь сяду!
Душан великодушно разрешил, и Ева вскарабкалась на лошадь, дернула за поводья, но лошадь даже шагу не сделала, а потом вдруг улеглась на землю, и Ева осталась стоять над ней с широко расставленными ногами. Гвардейцы и партизаны весело засмеялись. И хотя первая попытка не удалась, Ева не сдавалась. Ей дали лошадь с седлом, на которой она и ехала потом до самого вечера. Сойдя на землю, заметила:
— Я теперь пешком и шагу сделать не могу!
Однажды под вечер нам встретилась колонна раненых. Оказалось, что это партизаны из отряда, которому не удалось прорваться через линию фронта как раз на том участке, куда направлялись мы. Партизаны переправились через небольшую речушку, но на противоположном берегу их встретил сильный огонь противника. Многие погибли, многие были ранены. Большая часть оружия утонула в реке.
— Эй вы, вояки! — кричали им наши партизаны. — Где же ваше оружие?
Настроение у раненых было далеко не веселое, и они говорили:
— Посмотрим, как вам это удастся! Не оставите ли и вы там свои зубки?
Эта беззлобная перепалка свидетельствовала о том, что каждый партизанский отряд беспокоился за свое доброе имя. Наши партизаны считали, что виноваты в случившемся сами бойцы разбитого отряда. Несколько позже выяснилось, что так оно и было: за несколько дней до наступления партизаны то и дело крутились вблизи переправы, противник заметил это и подготовил им встречу.
Через несколько дней мы подошли к селу, находившемуся неподалеку от линии фронта, где мы и должны были форсировать злополучную речку. Все улочки села загромоздили наши повозки. Окна в хатах были темными: видимо, здесь не осталось ни одного местного жителя. Нам строго-настрого запретили громко разговаривать, курить и зажигать огонь. Неожиданно наступила оттепель, и мы, не отходя от своих повозок, топтались в грязи. Тем временем повозки все прибывали и прибывали, заполонив не только улицы, но и все дворы.
Вскоре, правда шепотом, от повозки к повозке передали приказ: «Вперед, марш!»
Колонна медленно тронулась в путь. Мы шли рядом, меся ногами грязь. Как только вышли из села, сразу же съехали с дороги на ровную болотистую местность, поросшую кустарником. Местами повозки застревали в грязи, лошади испуганно храпели и шарахались в стороны, не чувствуя под собой твердой почвы. По обе стороны от повозок двигались верховые всадники, которые то и дело шепотом поторапливали нас:
— Быстрее! Быстрее вперед! Не останавливайтесь!
