— Зачем? — Хаперский, охлаждая щеки, прижал к ним ладони. — Ничего интересного у меня с ней нет. Я пошутил на станции насчет предстоящей женитьбы, хотя о ней в городе и поговаривают. Просто в девках она засиделась, а на женихов, сам знаешь, сейчас дефицит. Папиным положением завлекала, а мне это опостылело. Я и машину его нынче нарочно угнал, пусть попсихует. С дочкой-то он завсегда разрешал мне кататься, даже сам предлагал… И баста! С этим покончено! Скажи мне лучше, зачем Олегу это комсоргство? Трамплинчик для взлета? Не слабоватый? Ведь сколько ждали от Олега в школе, как только в сочинениях его будущее не возносили!.. А что все-таки меж ними с Ковригиным произошло? С чего Олег за наш цех схватился? Федьку спихнуть? Меня? Серьезно, видать, замахивается… Ковригин в партком звонил, мол, не самовольничает ли Олег, наслав в цех проверяющих. А ему сказали: «Не мешать комсомолу, имеют право». Знать бы, чего Олег добивается, а то я такое ему бы открыл, до чего никто не доберется… А может, мне и самому пора в атаку? Готов к тому. Да время ли, чтоб без промашки, не вхолостую?..
Хаперский и еще что-то взвешивал вслух, обращал ко мне безответные вопросы, но я в хитроумные расчеты и прикидки его не вникал, они претили мне с детства. Холодом отдавало от застывшего рядом с нами черного лимузина. Я бы за счастье почел оставить его там вместе с Хаперским, отправиться восвояси пешком. Но до города было километров пятнадцать, а темнело, и уже обуяло беспокойство о матери. Я поторопил Аркадия с отъездом, а меня, чтобы не будоражить нашу рано засыпающую улицу, попросил высадить на углу.
Прощаясь, Хаперский цепко, словно клешней, сжал мою руку, спросил, как и в школьные годы:
— Все Олегу передашь?.. Валяй!.. Как бы он сам со своими затеями не попал впросак. Какой-то комсомольский поход — два притопа, три прихлопа… Смешно!.. Не со зла говорю, из сочувствия… А к тебе, Васька, я, клянусь, хорошо отношусь. Ты, по крайней мере, не пыжишься казаться выше других. В газету надумаешь или еще куда, только свистни, всегда помогу…
Я брел по темной улице наугад, вслепую, и вдруг будто от дурного сна очнулся: почудилось, не туда заехал. В нашем доме окна были распахнуты! И калитка с батареей запоров настежь, дверь на террасу открыта, свет горит, а за маленьким столиком подле моей кровати, накрыв плечи платком, с книжкой садит девушка!.. Заслышав шаги, она, прищурясь, вгляделась в темноту и сказала Зойкиным голосом:
— Тсс… Она спит. Ты окна потихоньку закрой, а ее не тревожь. Врач дал ей снотворного. До утра проспит.
— Зойка! — сказал я, не веря глазам. — Это ты — Зойка?! Спасибо! Ты заправская медичка!
Голова моя, враз отяжелев, сама упала на ее плечо, по волосам моим пробежали чуткие Зойкины пальцы:
— Ну, что ты? Что? Дурачок… — прошептала Зойка. — Из-за чего расстроился? Все наладится. Мы с ней даже очень душевно поговорили.
Она отстранилась и отошла к двери.
— А на хорошую медичку я и вправду хочу выучиться. Капитан тот надоумил… Я у него в палате наревелась тогда по Владику, сказала, в школу нет больше сил ходить, а он и посоветовал: «И не ходи, самая пора сменить фронт. Клином клин вышибают. Вот, говорила, в фельдшерское училище девчонок набирают… Сейчас это самое нужное дело!..»
Зойка замолчала, задумалась. Я ждал, что вернется к рассказу о капитане, прерванному днем на крылечке, откроет, что же было для него страшнее самой смерти. Но Зойка вдруг рассмеялась:
— Ой! А мама-то что сказанула твоя!.. «Ты выходи за Ваську замуж. А то подцепит его какая-нибудь шлюха, он податливый. А я для вас расстараюсь. Все у меня припасено»…
Наморщив лоб, Зойка вгляделась в меня попристальней, совсем по-женски и серьезно сказала:
— Я бы вышла за тебя, Вася. Честное слово! Не колеблясь. Если б, конечно, позвал… И если бы не тот капитан… Он мне пишет каждую неделю… И я пишу… Я люблю его, Вася!..
Она посмотрела на меня грустными глазами и устало усмехнулась:
— Спать ложись, жених! До свиданья!
На дорожке раздались ее быстрые шаги, и все стихло.
Наутро, когда я проснулся, мать уже была на ногах и выглядела бодрой. Возможно, так показалось из-за незнакомого темного платья на ней. Ватник исчез — плечи матери покрывала белая шерстяная шаль. Мать словно помолодела, я даже хотел сказать ей об этом: Но она, подождав, пока я умоюсь, смиренно, как монашка, опустила глаза.
— Завтрак готов. Можешь кушать… — И ушла.
Я удивился опрятности стола, накрытого не в кухне, как обычно, а в горнице, свежевымытому Зойкой полу, а еще больше нарядности старинных тарелок, возле которых поблескивали новенькие, хотя и с допотопными клеймами, вилки и ложки. И завтрак был преотличный! Яйца, кофе с молоком, белый хлеб с маслом. Мать, встретив мой взгляд, усмехнулась и опустила глаза, снова напомнив монастырскую послушницу со старых картин. Ворохнулась жалость.
— А сама?
— Поела… Ты будешь дома? Я ненадолго уйду…
Взгляд ее был пришибленный, утомленный. Я молча кивнул.
