У меня — хоть вой! — осенним ветром заныло в душе. Вымытый пол, составленные в уголок оконные рамы, непривычно резкий для нашего дома свет, бьющий через промытые стекла, напоминали вчерашний разгром — и в душе и дома. Все в нем выглядело чужим, необитаемым.
Я вышел в сад. Тяжелые ветви яблонь подпирали рогатки, поставленные отцом еще до войны. Для стока дождевой воды он протянул с крыши желоб к большой, врытой в землю бочке. Груда камней, собранных им с участка, густо поросла травой. На кольях забора висели то ржавая проволока, то погнутый обруч. Отец ничего не выкидывал, особенно из металла, на все имел свои виды.
Обойдя усадьбу, я словно заново осмотрел дом. Громоздкость вещей — кровать с телегу, дубовые лавки, сундук — создавала видимость, что обстановки много. Но, приглядевшись, я понял, что дом до странного пуст. В нем не хватало мелочей. Мать даже Библию свою куда-то запрятала. И этажерка возле моего столика была пуста. Я ставил на нее учебники, библиотечные книжки, шахматы. А теперь на верхней полке ее нелепо торчали пыльные бумажные цветы.
«Куда же все исчезло? И где мои школьные бумаги?» Я вспомнил вчерашний разговор в машине и вздумал полистать свои сочинения: «Чего в них открыл Хаперский?.. Все где-нибудь припрятано. Мать из дома и мусор без разбора не выбросит».
— А где мои книжки, тетради? — спросил я ее, когда возвратилась.
— Какие?! — Она испугалась. — Ты ничего не привез!
— Старые… Школьные…
— А… Все цело, сейчас принесу.
Она, как и раньше, озираясь, не иду ли я следом, скрылась в сенях. Загремел замок на чулане, я вспомнил вдруг, как когда-то разыскивал там пулемет, и ноги с такой быстротой перенесли меня в сени, что мать успела только заслонить собой открытую дверь. Я повернул выключатель и зажмурился: то ли от яркого света, то ли от вскрика матери.
Это был не чулан, а заправская келья. Со стены на меня строго взирал осанистый поп с густой до пояса бородой. Под его портретом я увидел столик с материнской Библией, стул; в углу длинную рясу, кадило, а вдоль стен окованные сундуки, полки из толстых досок со старинными книгами в кожаных переплетах.
— Твой дед. Мой отец… — сдавленно шепнула мать, кивнув на портрет.
Как будто мне могло полегчать от этих слов… Сразу представился Степка Козел, дико скачущий под нашими окнами с криком: «Контра!», и, кто знает, не стал ли бы я вновь разыскивать пулемет, не добавь мать так же тихо и сдавленно:
— Его Пролеткин словил… Тот, хромой… Он за командира у красных был… Они отца моего и расстреляли — как бандита…
— Пролеткин?! Иван Сергеевич?.. — залпом выпалил я. — Что ж раньше молчала?!
— Ты был мал — зачем говорить? — Мать взглянула на меня с болью и вызовом. — Хорошо, что Пролеткин молчал и нас больше не трогали. Он из жалости и поженил нас, когда сиротой я осталась. А все случилось у меня с твоим отцом еще до женитьбы, когда он жил у нас в работниках. Я дочку родила. Грушеньку. Худосочной оказалась, померла от золотухи. Пролеткин отца твоего и к заводу пристроил. Еще тогда звал нас жить в город. Да я испугалась…
— А риза деда? — спросил я, чтобы прогнать внезапный спазм.
— И книги тоже…
Я протянул руку к полкам, но мать перехватила ее:
— Не надо, Вася, не трогай… После сама покажу.
И тут я взорвался:
— Зачем? Не надо мне этого!.. Тетради мои отдай!..
— Сейчас, сейчас…
Мать проворно открыла сундук, извлекла мой истрепанный ранец.
— Все тут.
На террасе я вытряхнул содержимое ранца на стол. Посыпались тетради, листочки, контурные карты. Но я все еще словно не мог выбраться из кельи. Как недалека она, выходит, та и умершая и не умершая неведомая мне жизнь! На дистанции одного, еще не увядшего поколения…
Мать стояла в дверях призраком этой чуждой мне жизни, явно ожидая вопросов. И я стал спрашивать:
— Что же он натворил, твой святой отец?
— У него прятались молодые офицеры, юнкера. Потом увели его в лес.
— А ты этого деда… отца своего… любила?
— Больше всех! Он же меня… — Мать спрятала в ладони лицо и, всхлипнув, скрылась.
Я взялся перебирать свои старые бумаги… Все-таки хорошо, что мать долго прятала семейную тайну. Иначе трудно представить, что бы случилось со мной. И как по-слепому мудро поступала она, оттолкнув меня от себя — к Олегу, к Пролеткиным, годами перенося мое презрение к ней и родному дому… Но Иван Сергеевич, Иван Сергеевич… Он все, выходит, знал. А Олег?..
Со стола что-то шлепнулось на пол. Я наклонился и поднял толстую записную книжку. Олег сшил ее из заводской «миллиметровки». Это была его «Книга мудрости». Он завел ее, когда зачастил к Елагиным, чтобы записывать изречения. Я тоже частенько прикладывался к этой книжице. По какому-то случаю она и застряла у меня — наверняка к лучшему: у Пролеткиных с эвакуацией ей бы не уцелеть… Как теперь взглянет Олег на прошлые свои увлечения? Война, похоже, и всю мудрость прошлого вдоль и поперек перепахала. А может, и вообще сдала в архив, за устарелостью?.. И мир стал иной, и мудрость иная, и мы не те, и все между нами иначе… Как с Зойкой, которую трудно узнать…
