Ветер?.. Нет, уже нет!.. Он лишь тепло овеял меня, когда захотелось в знак согласия с Олегом кивнуть. Но я не кивнул. Где-то в небе, почудилось, беря высоту, вдруг завис на ревущем моторе упрямый мой самолет. От крутого подъема тяжко плющится спина, гудит в ушах, но перед стылой бездонностью неба, распростертого до необозримости, самолет почти недвижим, и не в небо он лезет, кажется, а лишь натужно уползает от грозной власти земли, на которую того и гляди оборвется. И как там, в полете, я по этому гулу, по вибрации ручки управления ловил тот крайний момент, за которым и дальше спорить с землей — катастрофа, и выводил самолет из этого вертикального спора на смиренную горизонталь, так и с первых Олеговых слов я, почуяв опасность снова попасть к нему в плен, таки воспылал желанием немедля взять разговор на себя — опередить, испытать, даже чем-то ошарашить Олега, доказать, что и между нами все уже далеко не так, как прежде. С этой единственной целью я и выпалил наугад:
— А я в газете решил работать. Это твердо!
— Да? — Вмиг поскучнев, Олег принялся рассматривать допотопную вилку. — Мне Зойка сказала…
А меня понесло по ухабам без него прожитых здешних дней:
— Иру Чечулину видел. Она умнее и лучше, чем ты думал. И с Володькой вела себя порядочно…
— Да? — Теперь Олег с возросшим вниманием взялся изучать старинный нож.
— Она мне нравится! — настаивал я. — Как человек…
Олег осторожно передвинул к центру стола всю посуду, водрузил на него локти и, утопив в крупных ладонях подбородок, недвижно уставился в окно… Ждать, когда отзовется или, как прежде, «проговорится»?.. Нет, наступать!..
— А с чего ты на завод подался да еще на комсомольскую работу? Университет пошире дорогу открывал, посерьезней…
— Да? — Меня услышали.
— Мать из-за тебя вся испереживалась. И Зойка. А ей и без того туго…
— Туго? — Олег слегка повернул ко мне голову и вдруг поднялся. — Не то слово, Васька! Я вот думаю сейчас, как она вообще не свихнулась. Себя корю, что не спросил сразу, отчего она как не в своей тарелке… Считал, пустяки, причуды девчоночьи, пройдет. А тут… Она ведь тебе не все рассказала, а мы всю ночь о танкисте ее проговорили, все письма его перечитали… Страшные письма, Васька! Что там мученики Достоевского!.. Они чаще всего из-за себя с ума сходили, от душевного самоедства… Причины, конечно, были и социальные, но дело не в том… А вот на месте этого Валентина Ларионова — так ее танкиста зовут — и я бы, наверно, не выдержал.
Олег уже ходил взад-вперед возле окон. Ходил и я — по другую сторону стола. А между нами, казалось, вдруг поднялась та безымянная высотка, где-то в Полтавской области, близ города Гадяч, посреди которой и заклинило изношенный двигатель ларионовского танка, и командир его в сердцах воскликнул:
— Мой дом почти рядом, в ста километрах! Обещали на денек отпустить, два года о своих ничего не знаю… А теперь жди эвакосредств, отправляй эту махину на завод…
Увиделось и деревенское крылечко, к которому все-таки отпущенный на мимолетную побывку Ларионов добрался, где на попутке, где пешком, но застал в своем доме не родных, а чужую семью, чтобы не исподволь, не издали, не по письмам, а воочию и в лобовую принять на сердце нежданную трагедию, его постигшую, и умопомрачительную загадку, оставленную войной.
Отец его, призванный в армию в один день с сыном, погиб где-то еще в первый месяц войны, шестилетнего братика нашел танкист на другом конце села, у дальних родственников. От них и услышал несусветное: его мать почти два года служила в фашистской комендатуре переводчицей, а незадолго до их ухода ими же была арестована и бесследно исчезла. Ходили слухи, что ее тут же и расстреляли, так как слишком много о фашистах знала. Но поговаривали и о том, что немцы просто ее спасли от скорого и неминуемого возмездия со стороны наших. А в полный ужас повергла танкиста встреча с матерью растерзанной фашистами девушки.
— Явился?! — грозно сказала ему эта женщина, не пустив гостя, прежде самого желанного, даже за калитку. — И уходи, откуда пришел, если не хочешь худшего! Это твоя мать мою доченьку выдала, навела на ее след фашистов… И еще триста душ, ими расстрелянных, на ее совести. Сходи, посмотри… Как раз раскапывают ров, куда они были кучей свалены…
Правда, на обратном пути нагнал Ларионова брат девушки, бывший вместе с ней в партизанском отряде.
— Ты маме не верь! — горячо сказал он. — У нее сейчас с головой не все в порядке, но, может, действительно, сестра той ночью с твоей мамой виделась… Это вполне могло быть! Сестра и раньше много раз с ней встречалась, получала от нее всякие сведения. И другие партизаны встречались… Надо доказать, что не немцам, а нам она честно служила… И мы докажем! Ты не беспокойся, я тебе напишу…
