— Ой, Надя… Это очень страшно! — повторила Света, глубоко вздохнув: лицо ее медленно розовело. — Его почему моя стенография привлекла?.. Он ведь одним горит — как найти себе посильное дело, за все цепляется. Вот и придумал: «Руки не слушаются, но голова-то варит! А что, если ты запишешь мои рассказы? Их у меня в памяти крутится прорва, вдруг хоть один напечатают!» Даже название дал — «Дни госпитальные». И план их хотел продиктовать, да все откладывал: «Сначала надо мне через себя перешагнуть… Без этого не смогу…» А после их ухода, — Светлана кивнула в нашу сторону, — загорелся: «Все! Бери бумагу! Пиши». И стал диктовать. А потом вдруг как вскочит! Вот на буфете листочки. — Прочти…
— Но тут закорючки, я не могу… — Надя беспомощно повертела записи.
— Прочтите сами! Пожалуйста… — стал умолять Олег. — Нам всем это важно…
Светины глаза сердито метнулись в его сторону, но Надя положила руку на ее плечо, сказала увещевательно:
— Прочти… Это — Пролеткин…
— Имела честь… Знакомы… — сухо, отрывисто, совсем на манер Зарницыной, буркнула Света.
Она начала читать:
— «Гойя прав: сон разума рождает чудовищ. Я должен раз и навсегда перешагнуть через этот страшный день. Наверно, у меня действительно кровь голубая, кости тонкие, а нервы слабые, как шутил Олег. Я не могу убежать от этого дня. Он хватает за глотку. Я вижу, как жалобно смотрят на меня люди, врачи. Им нужно знать, что со мной. И мне надо знать. Я хочу выскрести из себя, навсегда отбросить тот день. Он как кошмар, врывается, когда остаюсь один, и, как ураган, все ломает во мне. Я презираю себя за мнительность, за неотвязные думы об этом дне. Выброшу их — буду жить. Нет, на что я такой нужен?»
Света вдруг уронила руку, державшую бумагу.
— Нет, не могу… Лучше потом… Когда перепишу… Я на этом месте чуть не заплакала, сказала: «Может, позвать Петра Кузьмича?» А Володя: «Не смей! Тогда — конец! Пиши!..» Он рассказывал, как его ранило, засыпало землей — снаряд попал в убежище. Из Володьки вытащили двадцать осколков, представляете? Сначала быстро говорил, без запинки, а потом стал цедить по словечку… Вот…
И Светка все-таки набралась духу прочитать конец записи:
— «Садилось солнце. На стену через окно легла тень от верхушки березы. В палате нас было десять, все неходячие, тяжелораненые, и даже нетранспортабельные… Я не мог повернуть головы и видел только чью-то высоко поднятую забинтованную ногу на одной койке и лицо молодого парня — он лежал боком ко мне — на другой. Когда мы встречались взглядами, парень подмигивал. Ему, по-моему, отняли руку и ногу. Нам хотелось поговорить, но сил не было. Тогда я стал смотреть на побеленную стенку. Верхушка березы отпечаталась на ней очень отчетливо и напоминала султан. Она вся трепетала… И вдруг за окном совсем близко ухнул взрыв… Потом — второй, послышалась перестрелка. Раненые насторожились. Вошла сестра: «Это так… Не обращайте внимания». Вскоре стрельба стихла. Но было тревожно, казалось, что нечем дышать. И тут… тут… словно ветер принес: под окном — резкая немецкая речь… Я закрыл глаза, думал — брежу… Потом взглянул на соседа — он тоже косится на окно…»
— И вот… — Света крепко потерла лоб. — Володя как закричит — и к окну! Я еле успела схватить его, перелетела через кровать. Тут и Петр Кузьмич прибежал… а я в обморок грохнулась…
— У Володи возвращение пережитого, — повторил Петр Кузьмич. — В палату, думаю, ворвались немцы, и он или выбросился со второго этажа каким-то чудом… Ходить-то не мог… Или… Однажды он бредил о немецком десанте… В общем, врач выписал кучу успокоительных, порекомендовал покой… Он уснул.
Олег нервно ходил по комнате. Надя попросила:
— Посиди спокойно.
Он послушно присел. Из Володиной комнаты донеслось:
— Света-а-а…
— Мы пойдем к нему, Петр Кузьмич! — загорелся Олег.
Первой в комнату вбежала Надя, сдернула с окна одеяло, наклонилась к Володе:
— Как ты? Тебе что-нибудь дать?
Но Володька лишь скосил на Надю глаза и, будто не узнав, отвернулся.
— Света… — тихо позвал он. — Потом добавил голоса: — Света! — Кровать дрогнула от его резкого движения. — Све-е-та!!!
Светлана мигом возникла возле него, опустилась на колени. Его сухие губы сломались в улыбке. Он выпростал руку, коснулся ее светлых легких волос. Мы вслед за Надей вышли на цыпочках. Надя заторопила нас:
— Пойдемте, пойдемте… Петру Кузьмичу тоже нужен отдых. Он в случае чего за мной пошлет. Я ведь рядышком живу…
Во дворе гоняли ребятишки, орали истошно.
— Наверно, опять дом на дом, в «красные» — «белые», — устало заметила Надя.
Она прищурилась и вдруг протянула мне руку:
— Спасибо тебе, Вася! Ты настоящий друг!.. Жаль, о себе ничего не рассказал…
К Олегу подошла близко, почти вплотную, но руку спрятала за спину:
— Больше не тревожься за меня, Олег! — сказала, пытаясь поймать его взгляд. — Я тоже выкарабкаюсь и поборюсь, как Володька… Как Володька… А ты… — Голос ее дрогнул. — У тебя ж теперь вон какой выбор — целый завод девчонок!.. А я?.. Считай, что я слишком простая! Да-да! Простого и хочу! Как все!.. И кучу детей! Да-да!.. Прощай!..
