Белые туфельки застучали по асфальту. Еще донеслось: «А комсорга другого в цех подбирай!» И Надя исчезла.
Олег глубоко вздохнул, потерянно оглянулся. Сказал:
— С характером стала… Значит, не пропадет. А счастье каждому свое… Это точно. И гадать тут больше нечего… А с чего это, Васька, мне вдруг поскулить захотелось?.. Знаешь, вот так — по-щенячьи…
Лицо его и впрямь исказила гримаса. Но тут его кто-то окликнул — рядом шли парни, видно, с завода.
— Олег! Привет! Слушай, зачем завтра комитетчиков собирают в механическом цехе?.. Или мне не так передали?..
Олег оторвался от меня, шагнул к пареньку.
— Обожди, потолкуем!
Ко мне спустя минуту он возвратился уже с усмешкой:
— Нет, брат, тут не поскулишь! Завтра бой даем в механическом цехе!
В редакцию являлись кто когда. Кто еще вечером обговаривал маршрут для сбора новостей в номер, кто отсыпался после ночного дежурства. Оборотов с утра обходил городские власти и появлялся к полудню. На меня это действовало разлагающе, и в редакцию я собирался нехотя. Вяло одевался, завтракал, брюзжал на все вокруг и на самого себя.
Наверно, меня утомил и непомерно длинный вчерашний день. Он не закончился посещением Володи.
В палисаднике нас поджидала Зойка. Вернее, она там устроила маленькую постирушку, поставив на двух табуретках оцинкованное корытце. Олег прошагал в дом, только и сказав сестре:
— Не очень-то увлекайся, тебе рано вставать…
Но я мимо Зойки пройти просто так не умел. К тому же она и сама, коротко кивнув брату, будто связала меня долгим пристальным взглядом. И я подошел к ней.
— Воды не принести?
— Хватит.
Зойка бойко зашуровала в мыльной пене, словно отмывала не тряпки, а собственное настроение. Это меня озадачило, и я сказал наобум:
— А мы с Надей почти полдня пробыли!
— Да-а?! — Откинув волосы, Зойка задержала у лба мокрую руку; будто от солнышка, просветлела в ее глазах легкая зеленца и тут же погасла, как и у Олега, когда он замыкался в себе. — И что ж? — Она вновь принялась шуровать в тазу. — Все проверяешь, способен ли Олег на чувства? На подобные твоим, конечно, нет! Один пикник у реки — и кульбит на сто восемьдесят… «Мне не нужно славы, карьеры…» Брехня! Сам, как на стенку, в газету полез… Мне все равно, что вы там с этой Чечулиной придумали, да газету жалко… Вот мне один знакомый рассказывал, у них на стройке тянут с закладкой жилья, сразу за заводские площадки взялись, а как строители за рекой перезимуют, дело вроде бы десятое… Куда ж ему толкнуться за помощью? К тебе, что ли? Да ты с собой еще не знаешь что делать, а приткнулся в газету, боевое место занял. А зачем, самому непонятно. Разве не так? Мать не зря за тебя опасается. К кому ты прилип? Я Ирку знаю, еще по Сибири. Вся в мать, а ты сам говорил — Олимпиаду не терпишь!
Зойка схватила пустое ведро и скрылась в доме, а я все стоял, пораженный не смыслом сказанного, а тоном, страстностью Зойкиного отвержения того, что и для меня вдруг предстало только пустой игрой воображения.
— Зойка! — выпалил я, когда она снова появилась. — Насчет пикника и прочего ты преувеличила. А газета, чувствую, всерьез. Ты познакомь меня с этим парнем, мы, может быть, разберемся… Я постараюсь!..
Она не ответила. Видно, догадывалась, что в редакции я еще нуль. Кроме Оборотова, все меня избегали. Наверно, ждали, когда раскроюсь, проявлю себя журналистом. А я уже сомневался в своих способностях к журналистике. Мир снова казался туманным. Но все же, полночи промаясь без сна, я надумал непременно отпроситься у Оборотова на заречную стройку и, собираясь утром в редакцию, воображал, как вместе с Зойкой читаю первую свою статью.
На том грезы кончились. В редакции за моим столом восседал сам Оборотов. Не ответив на приветствие, он увлек меня в свой кабинет.
— Наконец-то! — сказал, занимая редакторское кресло и достав из стола объемистую рукопись. — Думал курьершу за тобой посылать!
— Что случилось?
— Садись! Задание есть! Такое, старик, задание, что и матерому честь! — Глаза редактора за тонкими стеклами очков стали колючими. — Значит, Хаперского ты знаешь хорошо?
— Этого я не говорил.
— Помню, помню! «Доверять — проверять!» — И Оборотов протянул мне рукопись. — Вот и проверь! Эта статья пойдет в номер!
— В номер?!
Я взял статью и встал как солдат, уже давно ожидавший желанной команды. Оборотова покачнуло за столом от приступа наигранного смеха.
— Куда же ты? — воскликнул он, притворно вытирая глаза. — То, о чем там написано, не за день, а и за месяц не проверить!.. Садись! Поговорим тет-а-тет… Есть шанс вывести нашу досточтимую газетку в люди. Понимаешь? Ее здесь затыркали. Перестали с ней считаться. А Синицын, секретарь горкома, меня так и величает: «Орган артелей и парикмахерских»… Пора газете зубы вставлять. Тогда и сами похорошеем… Не думай, не о своей карьере пекусь. Но хочется верстать полосы не только для завертки хлеба и селедки.
Оборотов говорил от души, обычно бесстрастное лицо его, безупречно овальной формы, порозовело.
— Понятно! — поддакнул я, увлекаясь и сам.
