Тут стало не до смешков. Зарницына диктовала до самого звонка, бесстрастно и без повторов, начисто отвергнув чью-то жалобу: «Не успеваем. Помедленнее…»
— Успевайте! Диктую с предписанной скоростью.
Тетради на учительский стол складывали нехотя. Олег, чтобы не приближаться к Зарницыной, передал свой диктант мне, но Цыпа словно следила за ним:
— Пролеткин, соберите все тетради и занесите в учительскую. Вы мне нужны.
— Вот Цыпа! — обреченно прошипел Олег. — Чего пристает? — И вдруг заорал: — А ну, гаврики! Быстро тетради на стол!
— Гамле́т! — вывернул в усмешке толстые губы Зажигин. — Цыпа в тебя втрескалась. Как там у Шекспира? Без границ…
До учительской Олега провожало с полкласса, а выходя оттуда, он попал в кольцо любопытных. Но увидел только меня.
— Чего ей надо? — спросил растерянно. — Свой адрес дала. Велела домой к ней прийти.
— Гамле́т, — снова встрял Зажигин. — Я ж сказал, она… в тебя…
Его перебил Хаперский:
— Кто ж к учителям подлизывается, Пролеткин? Ты или я?
Руки Олега дернулись, как для драки.
— Ты!.. Хочешь нынче же стекла ей повыбиваю? Цыпища! Плевать на нее с высокой колокольни!..
Кто-то дернул его за рукав, и толпа вмиг испарилась. Рядом с нами, опустив глаза, с тонкой усмешечкой стояла Цыпа, но будто не слышала Олеговых слов, потому что, ничего не сказав, медленно потащила к лестнице свой тяжеленный портфель.
— Она не слышала! — поспешил я успокоить Олега, совершенно уверенный в обратном.
До конца уроков Олег был молчалив, терпел даже подковырки Зажигина, но за школьной оградой схватил меня за руку, увлек в тихий заросший травой переулок, а потом круто зашагал прямо по полю, где местами еще бурела пожухлая ботва картофеля.
— Мы куда? — робко спросил я, не замечая впереди ничего достойного.
— Не хочешь? — Олег резко обернулся, и я подивился перемене в его лице: выперли скулы, из прищуренных глаз остро брызнуло презрение. — Драпай к мамочке!
— Хочу…
Олег сбавил шаг. Но мы пересекли еще много картофельных делянок, пока он сел на кучу ботвы и произнес, отвернувшись в сторону:
— В школу больше не пойду! Надоело… Скучно!
Поля тут стлались по косогору, и я не заметил, как мы поднялись над городом, растянувшимся в долине реки. От доверия, которым связал меня по рукам и ногам этот странный полузнакомый парень, мне стало зябко, тоскливо.
— Из-за этой… Цыпочки? — спросил я, жалея не его, а себя: уже сидел бы дома и наворачивал щи!
— Цыпа? Ха! — Олег расшиб ногой сухой ком земли. — Терпеть ее не могу. Глазищами так и сверлит. Наверно, за пробку мстит. Представляешь? Подонок Зажигин стишки мои спер. Про зиму, про снег, в общем, буза, детские упражнения. Отдал Зажигай их Цыпочке — она в школе и журнал и газету литературную выпускает — и наврал, что сам я, мол, отдать ей стесняюсь. Ну вот… А я заболел и про стишки забыл. Вернулся, а меня все на смех: «Поэт! Сочинитель! Второй Пушкин!» К газете тащат, где стихи без меня напечатали. Зло взяло: как голый перед всеми! Чего-то там про мамку, про Зойку — телячьи нежности. Зажигина я чуть не прикончил. И Хаперского тоже: он слух распустил, что стишки я из книжки содрал. А Цыпу я подкараулил на лестнице, пробку от пугача в круглую проволочку вдел и сбросил, как бомбу. Она — бац!.. Цыпа на стенку откинулась и пялится на меня снизу. Думал, к директору потащит… А она протопала мимо и ни гугу, а на второй перемене вызвала и давай издеваться: «У вас и еще стихи есть? Покажете?..» Я бы ей такое показал!.. Да жалко: ростом не вышла, хилая… Терпеть не могу, когда в душу лезут. Да еще домой к ней иди! Буза!
Олег, не глядя на меня, поднялся и уже неспешно двинулся дальше. К моему изумлению, впереди мелькнула серая лента реки — другой, впадающей в материнскую, — в ту, к излучине которой город подступал лишь самым дальним нашим поселком. На миг я увидел слияние этих рек. Мы попали на водораздел, на гребень одного из косогоров, за коими в наших местах часто и резко меняется пейзаж. За спиной блеснула куполом какая-то церквушка, над рекой впереди сдвинулись берега, и она пропала, а луг на той стороне сровнялся с высоким плато, по которому мы шагали сейчас с Олегом. Потом мы спустились в какую-то лощину, и все вообще исчезло — только голая земля волной бежала в гору. Там Олег вдруг повернулся ко мне — на лбу крупными капельками выступила испарина.
