Или впервые потянуться мечтательно:
— Забыть бы все — книжки, делишки, тетрадки, манатки… И полететь бы во все концы! Все самому повидать да перепробовать. Разное, новое… А? Надоело одно и то же!
Могли мы в тот вечер и дрова пилить, и рубить капусту, и за водой для стирки носиться к колонке. Влезать на чердак, а то и на крышу, кидаться в саду земляными комьями: если не друг в друга — развивали меткость, увертливость, — то в любую случайную цель. Могли и просто затихнуть под мирные, а то и с разносом разговоры тети Веры с людьми, осаждавшими их дом с утра до позднего вечера.
В окрестных деревнях у тети Веры было много родных. Приезжая на базар или с какой оказией, они непременно ее навещали. Вязали к ограде лошадей, сгружали на хранение мешки с зерном или картофелем, а чаще заходили порадовать гостинцами и поболтать о жизни. Соседки с улицы, подружки из других поселков — кого только не привлекал дом Пролеткиных, двери которого запирались лишь на ночь. А днем тетя Вера держала их нараспашку, они мешали ей «крутиться». Ткнется в закрытую дверь с кастрюлькой или ведром и зашумит:
— Чего закрылись? Миллионы считаете?
Иван Сергеевич, отец Олега, царствовал в доме лишь поутру. Вставал он рано, за компанию с рабочими, но на завод отправлялся часом позже. И дом при Иване Сергеевиче даже в ненастье казался залитым солнцем. Свой день Олегов отец начинал обычно с шуток над деревяшкой. Выглянет за оконце:
— Не холодно ли? Дождь не сулят? А то простынет моя разлюбезная…
Веселым стуком его деревяшки наполнялись и сени и дом. Мурлыча песенки, Иван Сергеевич то Зойку ущипнет, то костлявым плечом подденет Олега, а то и к тете Вере подкатится:
— Ну, мать, когда на танцы пойдем? Забыла, как отплясывали в Армавире, когда белых-то вышибли?
А меня — попадусь я на глаза — донимал словами из ходового в ту пору рассказа Зощенко:
— Не робей, Вася! Дуй до горы!
Но наступала минута, всегда одна и та же, когда худощавое лицо Ивана Сергеевича не суровело, нет, а словно теряло живые краски. Блекла неяркая лазурь его чуточку усталых глаз, сбегали со впалых щек следы намытого холодной водой румянца. Все затихало в Иване Сергеевиче, и он уже не видел дома и его обитателей. Губы поджимались, истончая до угасания его полудетскую улыбку. Но она все же не гасла. Иван Сергеевич бережно нес ее на завод, вежливо, но сдержанно приподнимая полотняный картуз почти перед всеми, кого встречал на пути. Но только поглотит Ивана Сергеевича глубокий овраг, ломающий дорогу к заводу за «бетонными» домами, как кто-нибудь уже спешит к тете Вере.
— Ушел твой-то?
— Тебе что за печаль? Ушел…
— Да вот… Поговорить с ним надобно. Люди сказывают, лучше всех рассудит…
— А он, что ли, обязан всех вас судить? Или железный? Он и так костыль по вечерам еле тащит с завода…
— Да знаю я, Вера! Сколько раз, на него глядючи, глаза вытирала: «Какого человека искалечили!..» Дрянь-то всякая поверху плавает, ничего ей не деется. А он… Да припекло у нас так, что дальше ехать некуда…
— Чего припекло-то? Сядь да расскажи. Может, и Ванятку тревожить незачем…
И чаще всего дело оборачивалось тем, что тетя Вера, свалив на гостью хозяйство, бежала с ее бумагами то в горсобес, то в школу, а то и к заводским властям — ей и без мандатов открывались все ходы и выходы.
А если не с хлопотами гости и не по делу, а так — для женской беседы про все, что на уме и на сердце, то у тети Веры и подход другой. Напоит чаем, угостит чем придется, а то и голову собеседницы себе на колени пристроит да под тихий разговор копается в ее волосах деревянным гребнем — «ищется». Уже без причины, как бывало когда-то в деревнях, а из особого расположения и доверия. Любые тайны такой ключ открывает. Но к вечеру, к приходу заводских, тетя Вера гостей любого пошиба и ранга из дома обычно «выметала».
— Сколько времени-то? — спохватывалась она. — Ой! Ванюшка скоро заявится. Ты, переспать ежели негде, загляни попозже, когда мой уляжется. В чулане тебя пристрою. Он вдрызг устает от людей.
Но к урочному часу Иван Сергеевич не приходил никогда. Соседки накормят мужиков, польют огороды, а у тети Веры все руки связаны, все выглядывает на дорогу. Чтоб не скучала, соседки к ней на скамеечку придут, угостят семечками.
— Нет твоего-то?
— Нет. Запропал.
— У него не получка? А то завернул с мужиками за угол…
— Что ты! Он на дух вина не принимает.
— Совсем не пьет?!
— Ни капли! Раньше ячейка запрещала. Нынче самому нельзя. К вечеру кровь к голове приливает, прямо разламывается она у него.
— Чего ж он тогда на заводе-то, ровно как в две смены? Доплата, что ль, какая идет? Сверхурочные?
— Доплата! Меньше твоего приносит. А на нем, слышь, почти весь завод, все кадры. Начальник-то его зеленый, неопытный! Ваньке самому предлагали этот кабинет — отказался. Говорит — посадите, кто здоровьем покрепче: я свое и так выложу. Хотели в завком председателем выбрать, тоже не согласный: «Я и так, будет нужно, помогу». Вот и помогает всем не за ломаный грош.
— Он что же — ученый?
