Зойкино письмо не вернуло мне Олега, а, напротив, отдалило совсем: он взял и шагнул к чему-то мне еще неведомому. Зато Зойка впервые вышла из тени старшего брата, и я увидел смышленое смуглое личико, быстрые ноги над длинной, на пятерых, скакалкой, которую я частенько крутил девчонкам, всполох зеленоватых глаз. Увидел ее там, на перроне, в час расставания с нами, когда, сплетая за спиной худые руки, она все тянула вверх загорелую шейку, чтобы не зареветь, не показаться ребенком. Мне нравился Зойкин смех — ласкающий, теплый, как летний дождик. Я ликовал, что его припомнил, и мне взбрело в голову рассмешить Зойку. Смешного, правда, в моей жизни случалось немного. Спал я на жестких нарах в меховом комбинезоне, по тревоге бежал к самолету, а после боя частенько латал с механиком пробоины. В нелетную погоду отрада одна — морской «козел» с диким воплем победителей: «Встать! Под стол!», анекдоты. Я припомнил один, поприличнее, и пересказал Зойке в письме как происшествие в части.
Мол, был у нас кок, или, по-вашему, повар. На флоте считается: морской кок равен сухопутному полковнику. А наш был трепач, собой неказистый, но ухажер — неотразимый. Чем брал, удивлялись. И вот летчики тайком увязались за ним на свидание. Подкрались, слышат, как он «травит» девчонке:
— Пробил облака, набрал высоту, гляжу — «мессер», желтый в черную полоску, зебра зеброй. Прет на меня в лобовую, огонь из всех точек пышет. «Врешь, — не возьмешь!» Ручку на себя — и головой вниз. «Мессер», конечно, следом, а я вот этаким фертом вывернулся — думал, самолет переломится — и ему в хвост зашел. «Ага, влип, голубчик!» Поймал в прицел, жму гашетку — ни звука. Вспомнил: патроны кончились. Я ж до этого два «мессершмитта» и одного «фокке-вульфа» угробил. Что делать?
Тут летчики и гаркни:
— Поварешкой его, поварешкой!
Я писал и улыбался: представлял, как Зойкин смех будет летним дождичком шелестеть. А она об этом поваре ни звука в ответ. Прислала не письмо, а сочинение на тему: «За что я люблю свою Родину». Тогда я придумал послание смешнее первого. Описал, как в нелетную погоду летчики тешатся. Одному верзиле на ночь вместо его сапожищ подставили недомерки, а другого — Героя Советского Союза — до полусмерти напугали привидением: один шутник взгромоздился на другого, закутались в простыни и нежно потрясли спящего.
А Зойка и на это молчок.
Я бы, наверно, так и не рассмешил ее, не вмешайся друзья по эскадрилье. Они окрестили меня «монахом» — за презрение к мимолетным романам. Письма от Зойки пошли — подивились:
— Вот так монах! Да у него любовь! От кого письма-то? Выкладывай!
Чтоб отвязались, я придумал душещипательную историю. Короче — об Олеге с Надей рассказал. Житья от расспросов и вовсе не стало. Как письмо — мухами на мед: что пишет, да как ей лучше ответить — пересуды до самого отбоя.
А не шлет Зойка писем — разыгрывают сочувствие. Намекают о женском коварстве. Я Зойке и заяви: мол, рада — не рада, но пиши или хотя бы конверты пустые присылай, иначе живьем съедят меня в эскадрилье.
Тогда она и ответила:
«Письмо твое было веселое, а не писала целый месяц потому, что заболела мама, я ушла из девятого класса в фельдшерское училище, все вечера дежурю в госпитале».
Тут уж и мне не до смеха стало. Побоялся еще что-нибудь сморозить невпопад. Переписка с Зойкой сошла на нет, последняя ниточка связи с Олегом, с моей прежней жизнью лопнула. Я решил, что оно и к добру: незачем сердце и голову мутить, воюй, служи — и баста.
И вдруг это Олегово послание: «Мой дорогой братишка…»
Мне передали его на занятиях по тактике. Забыв обо всем, я углубился в чтение и не заметил, как подошел преподаватель:
— Что с вами, Протасов? У вас жар?
— Нет, все в порядке.
— А это что? Позвольте-ка!
Он взял у меня из рук письмо и сразу наткнулся на стихи. Олег всегда располагал их лесенкой. Под Маяковского.
И все письмо было воплем души, устремленной из наших армейских будней к чему-то иному, возвышенному.
— «Жизни хочу»! — усмехнулся преподаватель. — А кто ее не хочет? Это ваш брат такими стихами упражняется?
— Товарищ…
— Гм… А тут написано брат…
Преподаватель повертел письмо и вернул. Но что-то задело его за живое. Прошелся по аудитории, постоял у окна:
— «Жизни хочу»… Гм… — И вдруг возмутился: — А что, вокруг него — не жизнь? Пустозвон этот друг ваш! Вот кто!
В перерыв меня осадили слушатели:
— Можно взглянуть? Как это там? «Жизни хочу»…
— А кто этот виршеплет? Моторист? Ну и ну!
— Ишь, припекло! Демобилизуется… Тебя на гражданку зовет…
И заспорили:
— Жизни… красивой. Мать пишет: хоть зубы на полку клади — жрать нечего. В колхозе за палочку в табеле вкалывают.
