— Ира! — Олимпиада Власьевна оперлась ладонями о стол, встала и тяжелой, как в школе, походкой направилась к ним.
— Что за переговоры через дверь? А, это вы, Елагин? Я ж вам говорила…
— До свидания, Олимпиада Власьевна! — Володька с силой захлопнул дверь.
— Горазд, видно, свиданья назначать, — усмехнулась Олимпиада Власьевна, возвратясь в комнату и присев на диван. — Дай-ка, Ирочка, сюда. Что он там тебе принес?
— Но, мама… — Ира прижала к груди бумажный рулончик, перевязанный голубой ленточкой. — Это ноты.
— Дай сюда! Дай! — Липа Березовна властно протянула руку. — Еще подумают, что у вас с ним шуры-муры. Что ты сама его приваживаешь. — Олимпиада Власьевна схватилась вдруг за сердце и притопнула ногой. — Дай, говорю! Не заставляй волноваться! Вот так… — Она овладела Володькиным подарком и приподняла его за ленточку. — Черт-те что! А? Как, Ваня?.. Вася? Посмотри, Аркаша, чем парень в шестнадцать лет занимается! Что у него на уме? Вот она — привычка к легкой жизни! По наследству передается! Ленточкой перевязано! А? Прочти-ка, Раиса, что он там написал. Послушаем… Мне очки долго искать…
Рая деловито развернула послание.
— Но, мама… — Ира даже руки протянула к матери.
— Сядь, сядь… Знаю, что ты ни при чем и нечего стесняться. Он-то при всех не стесняется свои писания вручать! Значит, всем их можно и читать… Ну, что там, Раиса?
— «На катке»… Танго…
— Танго? Вон все куда его тянет… От своего расейского подале. Читай!
— Тут только ноты и стихи.
— Читай стихи!
Ира отошла к окну и, повернувшись к нам спиной, стала расплетать и заплетать косу. Раиса, чуть кривя губы, с оглядкой на мать, прочитала:
— А о чем с ним говорить-то? — Олимпиада Власьевна враз развеселилась. — О ленточках, что ли? Хлебни они, Елагины, жизни настоящей — по-другому б запели! Ну, чего еще там?
— Ладно! Хватит! — Директорша вдруг поднялась, снова схватилась за сердце. — Устала я что-то всякую ерунду слушать. Пойду прилягу…
Опустив голову, она разбитой походкой направилась в другую комнату, но за спиной Ирины остановилась, погладила косу, тихонько притянула дочь к себе.
— Аринушка, — голос Олимпиады Власьевны наполнился лаской. — Не принимай близко к сердцу. Мало ли кому какая дурь в голову взбредет. Не переживай…
— Я и не переживаю, — Ира опустила голову.
— Знаю. Ты уважаешь свою мать. А теперь иди, гуляй. Он в кино тебя приглашал? Так вот и иди в кино. Думаю, эти молодые люди не откажутся тебя проводить?
Хаперский кивнул и встал, я промямлил наугад:
— Меня мама просила…
— Мать ждет? — уточнила Олимпиада Власьевна. — Это дело святое. А ты, Аркаша, свободен? Вот и ступайте, ступайте…
— Не хочу я, мама, в кино! Не могу…
Лицо Олимпиады Власьевны вмиг посуровело.
— Не спорь! — с явной угрозой сказала она. — Не морочь мне голову! Нервы у меня не резиновые, знаешь… Вчера еще в кино собиралась. Вот и иди. Вы только, Аркаша, после сеанса не задерживайтесь. У Иры дела…
Мы вышли втроем. Аркадий, не проронивший при мне у Чечулиных ни словечка, взахлеб пустился что-то рассказывать, но Ира замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась.
— Я не могу… Не хочу в кино, — сказала чуть не плача.
— А мы и не пойдем! — совсем повеселел Аркадий. — Я эту картину смотрел, могу рассказать… Погуляем и вернемся…
Ира неохотно двинулась за ним, но, наступив на железную крышку гидранта, вдруг ойкнула и, присев, схватилась за лодыжку.
— Что с тобой?
Аркадий первым наклонился над Ирой, но она протянула руку мне:
— Вася, проводи домой… Я, кажется, вывихнула ногу. А ты иди, Аркадий. Не беспокойся, Извини…
Она оперлась о мое плечо и медленно похромала к дому. Ступеньки крыльца одолела с трудом, а в подъезде прислонилась к стене, бледная, сникшая, и беспомощно уронила руки.
— Дальше не могу… Нет сил…
Я взглянул на крутую лестницу.
— Позвать маму?
— Ой, не надо! — Ира содрогнулась и вдруг уткнулась лицом в мою грудь. — Вася, если б ты знал! Если бы… — Она нашла мои руки, синь ее глаз ослепительно вспыхнула. — Уйдем отсюда, а? На речку, в лес, в поле — все равно куда! Уйдем?
Я с опаской взглянул на ее ногу, и Ира отвернулась, будто потухла.
— Ладно… Я шучу… — В ее глазах вспухли слезы, она промокнула их платочком, сказала чуть слышно. — Иди домой. Ну? Прошу…
За аркой на улице меня поджидал Аркадий.
— Проводил? — бесцветным голосом осведомился он. — Я знаю — это уловка. И уже не первая. Голова закружилась у нашей Дульцинеи… Ты не болтай об этом. А меня она еще узнает! Я своего добьюсь!
Он гордо вскинул голову и ушел. А я растерялся совсем. Хотел догнать Аркадия, но, раздумав, вернулся к дому Чечулиных, а от него уж и не знал, куда податься, и, проплутав с полчаса незнакомыми переулками, не чая того, вышел к реке. Тут и опомнился.
