— Вы меня извините, но чтоб душа была чистой, признаюсь, я действительно вспылил на Олега в совхозе. Но только из-за той детской истории… Вспомнилась… Теперь все по-другому… Я очень Олега уважаю.
Натянутость между ними, казалось, исчезла, в классе воцарился мир. Но с появлением у председательского стола Зажигина лицо Аркадия вновь стало непроницаемым, отчужденным, и, побарабанив по столу пальцами, он все-таки не выдержал:
— Извини… Гм… Но нельзя ли посерьезнее? Тут не балаган.
— Разве? — Зажигин удивился, поискал глазами Олега. — Я что-нибудь не так сказал? Но я пока не оратор. Тогда задавайте вопросы.
— Как учишься?
— Нормально.
— Устав знаешь?
— Наизусть. Какой вам параграф?
Зал ожил. Всем захотелось о чем-нибудь спросить Зажигина, но Хаперский сбил шум и вдруг обратился к Пролеткину:
— Скажи, пожалуйста, Олег… По уставу ты отныне отвечаешь за Зажигина. Ты этого не забыл?
— Нет, конечно. А что?
— Нет, ничего. Твое дело. Мы тебя уважаем. Но…
И Олег тоже не выдержал:
— Ну что ты все твердишь мне об уважении? И на что намекаешь? Чтоб я от рекомендации воздержался? Это легче всего. Да что толку? Я за прием Зажигина! Комплиментов он еще не заработал. Но верю: может!
— Принять! — дружно завопило собрание.
И Зажигина приняли. Только Хаперский воздержался и потребовал это занести в протокол.
Пока не выдали комсомольский билет, Николай ходил как шелковый, а потом взялся за свое:
— Хаперский!
— Да?
— У тебя пятки сзади…
— Ну, все! — взвился Аркадий. — Теперь ответишь в комитете!
— За что? — осклабился Зажигин. — Разве пятки у тебя впереди?
Подошел он и к Олегу, спросил, достав комсомольский билет:
— А если я его потеряю? Ну что ты, Олег, глазищи вытаращил? Если потеряю, говорю, что мне будет? Штраф? В тюрьму не посадят? Ну что за народ?! Дикий народ какой-то. Даже не ответят толком. — Он взял себя за воротник и повернулся к двери. — Пошли, Зажигин, покурим…
Но тут перед ним возникла куча ребят. Кто-то выхватил у него папиросы, кто-то дал подзатыльник, а Олег сказал, сдвинув к переносью брови:
— Эх ты, артист! Я тебя рекомендовал, но еще такая шуточка — и пеняй на себя…
После этого Зажигин и ополчился против меня.
— Один попутчик в две шеренги стройся! — кричал он мне, рассевшись за учительским столом. — Топай сюда, пережиток. Воспитывать буду…
И так день за днем. И никто на это Зажигину ни гугу. Даже Олег, Вот тогда впервые и подошел ко мне Хаперский. Отозвал в сторонку, улыбнулся на свой манер — одними уголками губ, заботливо застегнул на моей рубашке пуговку.
— Ты еще терпишь Зажигина? У тебя завидный характер. И вообще ты интересный парень. А почему бы и тебе не вступить в комсомол? Отец рабочий — анкета в порядке… Хочешь, дам рекомендацию? В институт пойдешь, в армию — взгляд на тебя другой.
Больше всего я обрадовался, что обойдусь без Олега, и до самого собрания не говорил ему о поданном заявлении, но, вызванный к красному столу, в зале, кажется, только и видел одного Пролеткина. Он сидел с Володькой, подложив под себя ладони, и следил за моими ответами. Когда предложили голосовать, выкрикнул с места:
— Почему не вступал раньше?
Я приготовился и к этому.
— Не считал себя достойным!
После собрания Олег ко мне не подошел, куда-то исчез с Володькой. Зато Хаперский долго тряс мою руку и оглаживал на мне рубашку.
— Видишь? Все в порядке. Поздравляю…
Мы вместе с ним возвращались домой. Я, кроме Олега, других попутчиков еще не знал и поневоле думал о нем: «Почему исчез?» И Аркадий, видно, его же вспомнил:
— Идем вдвоем, а между нами третий. Правда? И мы о нем думаем. Зачем? Разве можно понять другого человека? Он ведь и сам себя толком не понимает, а то, чем хочет казаться, еще не он сам — одна видимость. Попробуй загляни кому-нибудь в душу — тьма! Я иногда иду по улице и пытаюсь влезть в шкуру первого встречного. Любого… О чем он сейчас подумал? Каким видит мир, меня? Бр-р! Страшно становится! Никто, кроме себя самого, никому не нужен. Мы не ближе друг другу, чем звезды. И не сблизимся никогда, как бы ни пытались. Можем лишь утешаться иллюзиями. А трезво глядя, на перемены в людях, как и в природе, нужны целые геологические эпохи. М-да…
Аркадий споткнулся, замедлил шаг.
— Я почему так разговорился? — закончил, помолчав. — Тебе, по-моему, можно выкладывать все. Ты не болтун, не сплетник. И ты все вбираешь в себя, как губка. С тобой удивительно легко. И я понимаю, почему Олег в тебя вцепился… И точка! Больше я о тебе ничего не знаю. И расскажи ты мне о себе — не поверю. Каждый нам полезен на время, да и то понемножку. Но целиком рассчитывать приходится лишь на себя.
Меня леденили и его ровный тон, и риторика, и его трезвость. А может быть, я еще переживал происходящее на собрании или жалел, что рядом нет Олега. Я молчал. И Аркадий, прощаясь, нахмурился:
— Все, конечно, Олегу передашь? Знаю. А нет — он сам из тебя что надо вытянет. Тогда скажи ему, что и Хаперский не дурак. Смеется тот, кто смеется последним.
Но Олег наутро ни о чем меня не спросил. Даже о собрании не вспомнил. А Аркадий подошел ко мне в большую перемену.
