Вдруг она закашлялась. В классе стало тихо. Притих даже неугомонный Пашка. Сам он был тоже эвакуированный. Мать его и целый выводок сестренок ютились у Бобылихи. А Пашка прижился у нас. Только ночевать домой ходил. Если же он засиживался, приходила мать и грозила ему пальцем. Мать называла Пашку недокормышем. Он и в самом деле был тощий, заморенный. Но это не мешало Пашке быть очень живым, веселым. Маленький, быстрый и шумливый, как воробей, он смешил весь класс. Но сейчас сидел хмурый, гневный. Когда уезжали в тыл, гитлеровцы раз пять бомбили и обстреливали их поезд. Старшему брату Пашки при бомбежке отсекло осколком челюсть. Он жил, но не мог ни есть, ни говорить. Так и умер молча. Пашка видел, как он умирал, и с тех пор стал думать, что бы ему сделать такое, чтобы Гитлер околел, как бешеная собака. В этом я его поддерживал, потому что гитлеровцы зажгли снарядом танк моего отца и мать получила похоронную. Но Гитлер сидел у себя в рейхстаге и продолжал губить людей, а мы ходили в школу и не знали, как помешать ему. Я уже отчаялся, а Пашка все думал да соображал. Даже сейчас, в классе.
— Саньк, — вдруг сказал он, — а я все-таки придумал…
— Чего придумал? — спросил я, косясь на учительницу.
— Как Гитлера убить.
И он таинственно зашептал мне на ухо, что поедет в Ленинград, сядет на крейсер «Аврору», по Балтийскому морю подплывет ночью к рейхстагу и трахнет сразу из всех калибров.
— Чудак, — сказал я, и мы заспорили. Все опять загомонили, и кто-то принялся нас «разнимать». Учительница уже не кашляла. Она смотрела на нас с явным интересом.
— Что за шум? О чем вы, ребята, спорите?
Пришлось ей рассказать. Я был заранее уверен, что над затеей Пашки трахнуть в Гитлера из всех калибров она только посмеется, и не жалел иронии. Но она даже не улыбнулась.
— Ты, Паша, прав, — сказала она. — Гитлера надо уничтожить, как бешеного зверя. Но только, видимо, придется сделать это каким-то другим способом. Впрочем, обо всем этом поговорим потом. А сейчас расскажите мне, пожалуйста, что вы проходили и на чем остановились.
— А ни на чем! — закричали мы.
— А что вы знаете?
— Да мы и сами не знаем, что знаем! — крикнул Пашка, и все мы засмеялись. А учительница покачала головой.
— Ну что же, начнем программу заново. Открой-ка, Паша, «Родную речь» и почитай.
Пашка опять нахмурился. Читать он начал каким-то очень робким и унылым голосом. Он весь вспотел от напряжения и, казалось, вот-вот расплачется. Смешливая Любочка Матюшина хихикнула, а учительница сделала очень строгое лицо.
— Ты хочешь лучше прочитать? — спросила она. — Ну что ж, попробуй.
Но и Любочка спотыкалась на каждом слове. Мы всем классом пытались помогать, но только еще больше путали.
— Придется всем хорошенько дома повторить, — сказала учительница.
Задачу тоже не решил никто, хотя мы все чувствовали, что она нетрудная. И чтобы уже больше не краснеть перед учительницей, все хором закричали:
— Мы не понимам!
— Как же это так «не понимам»? — рассмеялась она. — Да тут и понимать-то нечего.
— Вам, может, и нечего, а мы все одно — не понимам! — шмыгая носами, упрямо твердили мы.
— Тогда давайте попытаемся все вместе составить задачку про Ленинград.
Не помню точно, в чем был смысл этой задачи, но знаю, что в ней сравнивалась высота Петропавловской крепости и Адмиралтейской иглы. Почти все мы верно решили эту задачу.
— Вот видите, вы же совсем неплохо соображаете, надо только захотеть, — повеселела учительница.
— Про Ленинград — это не то что в задачнике, — оживились мы. — Тут же вон как интересно!
От шпилей мы перешли к колоннам, от колонн — к памятникам, от памятников — к мостам, от мостов — к каналам, рекам и островам. И хотя задачи с каждым разом усложнялись, мы решали их все увереннее, и это было очень интересно.
Но еще интереснее были уроки истории. Чуть только она войдет, а мы уже тянем руки и дружно просим:
— Расскажите нам про Петра Великого.
Наверное, все это было не по программе, но, начав о Петре Первом, она не могла не вспомнить стихов Пушкина:
И уже по одному тому, как выпрямлялась вся ее худенькая фигура, как произносила она каждую строку, как блестели глаза, нам было ясно, что она любит свой город до боли, до тоски, что она все время там. Мы слушали и тоже были «там».
Незаметно и как-то неожиданно темнело. Учительница умолкала, а мы все не расходились. Нам еще хотелось послушать про удивительный, сказочно красивый город Ленинград. И она рассказывала. Рассказывала обо всем, что знала. А знала она, казалось, все.
Могли ли мы не полюбить нашу учительницу? Мы полюбили ее за эти удивительные рассказы, за тихий, глуховатый голос, за ясную, ласковую улыбку.
Мы старались говорить, как наша учительница — по-ленинградски. Она называла ручку вставочкой, и мы тоже. Она говорила «ученье» вместо распространенного «учеба», и мы сейчас же подхватили. Мы пытались даже вместо принятого в нашей округе укороченного «понимашь» произносить полно «понимаешь», хотя это удавалось не всегда и не всем.
