— Вы школьница? — услышала она вкрадчивый, спокойный полушепот.
Лена вздрогнула. Да, она школьница, но скоро уже кончает, и… она знает, с кем имеет счастье ехать в одном вагоне и кому уступала место. Так она ему и сказала.
Он снисходительно улыбнулся.
— А вы когда-нибудь видели меня на сцене?
Да, видела, но, к сожалению, один только раз — в «Кине». Но она очень много слышала о нем и хотела бы увидеть его в «Гамлете», в «Отелло»… И, вероятно, на этих днях осуществит свое давнее желание.
— А что, если сегодня?
Гремящий трамвай так подбрасывало и трясло, что сидевшие качались из стороны в сторону, а стоявшие невольно налетали друг на друга.
Артист говорил шепотом, но Лена ясно и четко слышала каждое его слово. Так же ясно и четко расслышала она и его вопрос, вернее, не вопрос, а невероятное, сказочное предложение. Но сказал он так на самом деле или ей только показалось?.. Она в раздумье молчала.
— Может быть, как раз сегодня, а?.. Или «Гамлет» вас не интересует? — снова заговорил он.
Нет, почему же! Разве может не интересовать ее «Гамлет», тем более когда в главной роли… Но сегодня она совершенно не собиралась… И вообще… Все это так неожиданно… И потом…
— Ну, ладно, подумайте. Времени до вечера достаточно. Жалею, что не взял с собою контрамарки. Если решите, за час до начала будьте у входа в театр. Можете взять с собой одну из подруг, какую хотите. Хорошо? Значит — договорились?..
Все это было сказано в таком непринужденно-дружеском тоне, что Лена совсем онемела. Не успела она собраться с мыслями, как под ухом опять зазвучал тот же ласкающий полушепот:
— У вас есть белое платье? Да? Тогда наденьте его и прикрепите на грудь букетик красных гвоздик. Ладно? Так я вас сразу узнаю.
И он поспешно сошел с трамвая.
Ерванд Якулович Варназов, или, как его обычно называли, просто Ерванд Якулыч, кажется, затем только и родился на свет, чтобы всему удивляться. Как ребенок, радовался он, сделав что-нибудь самое обыденное.
— Жена, я встал, — радостно объявлял он, поднимаясь с постели часов в одиннадцать-двенадцать дня.
— Взошло красное солнышко! — насмешливо отзывалась жена.
Через несколько минут из спальни снова доносился голос Ерванда Якулыча:
— Ну, и с этим делом покончили, жена…
Это означало, что Ерванд Якулович совершил одно из самых тяжелых дневных дел — без помощи жены умудрился натянуть брюки. Затем ему предстояло умыться и сесть за приготовленные госпожой Мартой яичницу, плов с цыпленком или арису[1].
«Чтоб кусок застрял у тебя в горле, — изо дня в день, ставя перед мужем вкусные блюда, повторяла про себя жена. — Помер бы уж, что ли, дал мне несколько лет вдовой пожить…»
Эта жгучая ненависть к мужу родилась в ней давно, с того самого дня, когда прожигатель жизни и распутник, состоятельный делец Ерванд Варназов, ослепив своим богатством нищих родителей Марты, вырвал девушку из рук любимого человека и запер ее в золотой клетке.
Торговому дому Варназовых многие в городе завидовали. Завидовали люди и «счастью» Марты. Было время, когда все нити кожевенной и обувной торговли сходились в железной руке Варназова, и он умело управлялся с ними, как ловкий кучер управляется с вожжами.
Глядь — ослабил одну из вожжей, позволил лошадке, тряся гривой, побежать свободно, вообразить- что вот она, вольная началась жизнь, но тут вдруг так дернет, что бедное животное затанцует, закружится на месте и взовьется на дыбы. Но, ослабляя ли вожжи, или твердо собирая их в кулаке, Ерванд Якулыч не переставал удивляться.
— Забавная штука этот мир! — философствовал он. — Если человек подходит к тебе с требованием, то нужно ему так хвост подкрутить, чтоб он надолго страху набрался. Не то уподобишься Иисусу Христу и сам же распят будешь.
Много всяких забот тревожило Ерванда Якулыча, но самой большой его заботой был сын Сантур, или, как привыкли называть его в семье, — Сандик. Сандик, бросив школу, болтался без дела, бражничал, обманывал и обирал отца.
— И в кого только он такой уродился, в кого? — спрашивал отец у самого себя и добавлял сокрушенно: — Уж лучше мне было иметь осла, чем такого сына. На осле хоть деньги заработать можно.
Как ни старался Сандик прятать концы в воду, отец всегда узнавал о всех его проделках.
Ерванд Якулыч знал даже, что Сандик связался с шайкой головорезов и докатился до преступления. Они занимались тем, что похищали ночью, прямо из постели, какого-нибудь богатого человека, бросали его в темное и сырое, кишащее крысами подземелье, а потом требовали от семьи солидный выкуп.
Ерванд Якулыч знал все это, но молчал. Он боялся, как бы сын, разгневавшись, не сыграл подобную шутку с ним самим. Одна только мысль о темном подвале и крысах приводила Ерванда Якулыча в ужас. Поэтому, хочешь, не хочешь, ему приходилось выполнять все требования Сандика.
Однажды Сандику взбрело в голову завести собственный фаэтон, и как Ерванд Якулыч ни изворачивался, ему и тут пришлось пойти на уступки.
— Ну, послушай, сынок, что это тебе вдруг вздумалось? На что нам сейчас фаэтон? Если иметь фаэтон-маэтон, нужно иметь и лошадь-мошадь, а для лошади-мошади нужна конюшня-монюшня…
