А в то же самое время в том же Вильнюсе другой бывший воспитанник Академии-университета Мелетий Смотрицкий создавал в защиту своего письменного языка, национального единства своего народа подлинно научную славянскую Грамматику, о чем уже довелось рассказывать на страницах «Путей в незнаемое» (сборник 20-й). Знакомый плотный томик в светло-коричневой коже. Он находится тут же, в одной из витрин Зала Смуглявичюса.
Университетская библиотека старше самого университета. Она зародилась еще с открытием школы-коллегии. В 1570 году. Два крупных книжных собрания положили ее начало. Великий князь Литовский Сигизмунд Август оставил по завещанию в дар коллегии свою богатую библиотеку. Несколько тысяч книг разнообразного содержания. Труды по правоведению, сочинения античных классиков, описания стран и путешествий, хроники, исторические монографии… А также книги по естествознанию, медицине. Были, конечно, и по теологии, но не только католической догматики, а и других религий, даже считавшихся ересью. Сигизмунд был широко образован, гуманистических взглядов. Их осталось теперь, спустя четыре столетия, после всех вековых переворотов и перемен, всего «тринадцать единиц хранения», как выражаются библиографы. Солидные тома, все одинаково переплетенные в добротную кожу, с одинаковым тисненым экслибрисом — гербы Польши и Литвы.
Внес свой значительный вклад и такой видный деятель, как вильнюсский епископ Георгий Альбинус — «суфраган и доктор обоих прав». В его личной библиотеке было много трудов, сочинений научного характера. И дальше, когда коллегия была уже преобразована в Академию-университет, ее книжный фонд продолжал пополняться приношениями литовской знати, земельных магнатов, сановных лиц, заинтересованных в том, чтобы в их крае росла и крепла собственная высшая школа и не надо было бы посылать своих сыновей за получением образования в чужие страны.
Иезуиты не только охотно принимали пожертвования, но и всячески побуждали к тому собирателей книг. Не все, конечно, из этого богатства становилось доступным для студентов. Многое уходило в глубины закрытого хранения, ограниченного доступа. Запреты, запреты. Исходившие от церковной цензуры, Ватикана, инквизиции. Даже сочинения, которыми могли пользоваться особо доверенные профессора-иезуиты, имели часто предостерегающие надписи: «Осторожно, еретическое!», «liber eprohibitus». Или еще сильнее: «Книга написана обманщиком и заслуживает сожжения», как, например, на знаменитом сатирическом произведении Эразма Роттердамского «Похвала глупости». Выдирались еще и титульные листы, замазывалось чернилами имя неугодного автора.
Иезуиты насыщали академическую библиотеку, разумеется, своей литературой. Религиозной, догматического богословия, по каноническому праву, метафизике. Ну, скажем, сочинения такого столпа средневековой схоластики, как Фома Аквинский, который толковал Аристотеля Стагирита на свой лад, приспосабливая его учение к церковному мировоззрению, в интересах католицизма. Тысячи воспитанников всех высших иезуитских школ усердно штудировали бесконечные разделы и параграфы непогрешимого Фомы.
Его труды в различных изданиях — «Фома-толстый», «Фома-тонкий» — занимают место на полке так называемых инкунабул. Книги, отпечатанные до 1 января 1501 года. Среди них писания не только духовные, но и подлинно ученые книги, несущие действительное знание своего времени. Здесь и заключенная в толстую кожу с застежками «Реальная энциклопедия» Рабана Мавра 1467 года, и знаменитый атлас мира Птолемея 1490 года, на картах которого нет еще Америки и Австралии, но обозначены контуры Литвы; здесь и знаменитая «Нюрнбергская хроника», напечатанная в 1493 году и охватывающая события «от сотворения мира», с двумя тысячами великолепных гравюр, исполненных художником Микаелем Вольгемутом — учителем знаменитого Альбрехта Дюрера… Более трехсот ценнейших инкунабул хранится в фондах Вильнюсской университетской библиотеки.
А за ними следуют прославленные издания шестнадцатого и семнадцатого веков. Плантены — по имени голландского издателя и типографа Кристофа Плантена, выпускавшего книги с особой маркой: рука, держащая циркуль, и девиз «Трудом и постоянством». Их здесь более двухсот. А за ними — альды, по имени итальянских издателей античной литературы, с типографской маркой: дельфин и якорь. И триста с лишним книжек небольшого, «карманного» формата, рассказывающих кратко о разных странах, — известного в свое время голландского издателя Эльзевира. Их можно считать, эти эльзевиры, своеобразными предшественниками знаменитой «Дешевой библиотеки» начала нашего века.
Ряды старинных фолиантов стоят на библиотечных полках мощной стеной. Внушительные, величественные, с толстенными корешками. Такой «кирпич» читали, водрузив его в наклонном положении на специальную подставку, как на пюпитр или на аналой. Книга в те далекие времена — дорогое удовольствие. Острожская Библия Ивана Федорова, скажем, оценивалась в десять тысяч злотых — целое состояние. Ценность иной редчайшей и вовсе бесценна.
