А это что такое? Вот уж сюрприз поистине неожиданный — сколько раз я спрашивал Ильенкова, чтó он говорил на защите у Александра Ивановича, но Эвальд Васильевич все ссылался на давность лет: чуть ли не год прошел с тех пор. Но, оказывается, магнитная лента спасла его речь для потомства:
«Я считаю честью для себя выступать на этой защите, представляющей собой настоящее событие не только в психологии, но и в науке вообще. Ведь речь идет об одном из фундаментальных устоев всего материалистического мировоззрения, о подлинно материалистическом понимании человеческой психики. Надо ли доказывать, что без этого понимания невозможно и материалистическое понимание истории? Петр Яковлевич Гальперин говорил, что диссертация сыграет огромную роль в ходе борьбы двух направлений в психологии. Я думаю, можно сформулировать его мысль еще смелее. Диссертация вооружает решающими аргументами не только материалистическую психологию в ее борьбе против мнимоматериалистических попыток объяснить психику человека, но и философию диалектического материализма в ее борьбе против всякого рода попыток так или иначе подорвать принципы материалистического понимания истории, принципы марксистско-ленинского мировоззрения в целом. Именно в этом я вижу значение работы А. И. Мещерякова. Огромное спасибо ему за это».
Удивительное дело — обычно Эвальд Васильевич говорит так, что заслушаешься, а тут вдруг, видно, сам себя «взял за горло» и сказал всего несколько достаточно сухих фраз. Впрочем, наверное, так и надо говорить о своих друзьях в официальных случаях… Но где же та записка?! Да вот она наконец!
«Сердечно поздравляю тебя с триумфом, который, конечно, абсолютно заслужен.
Ты нашел себя, и работы хватит на всю жизнь, а это главный залог большого успеха».
Записка и правда на клочке бумаги, но написана не карандашом, а ручкой — Александр Иванович запамятовал — и притом аккуратнейшим почерком человека, привыкшего к порядку в мыслях. Слова «с триумфом», «абсолютно заслужен» и «нашел себя» тщательно подчеркнуты. Внизу — подпись. Разобрать ее нельзя, но я знаю, что она означает: «Лурия». Александр Романович Лурия, профессор, заведующий кафедрой нейропсихологии МГУ, один из крупнейших советских психологов. Человек, под чьим руководством Мещеряков стал ученым, защитил кандидатскую диссертацию и которого он, если пытаться втискивать жизнь в предписанные классической схемой рамки взаимоотношений между учителем и учеником в науке, впоследствии «оставил».
…Я завязываю пообтрепавшиеся тесемки у этой потертой канцелярской папки. Крохотный кабинет Мещерякова, в котором я сижу, та единственная комната в московской школе глухих, которую отдали слепоглухим студентам МГУ — в ней они и живут, и спят, и занимаются, — лишенная даже малейших следов роскоши обстановка в Загорском интернате — все это, смущавшее, удивлявшее, возмущавшее меня, привыкшего к синхрофазотронному великолепию Дубны, Серпухова или Новосибирска, вся эта бедность и неустроенность стали на какой-то миг казаться мне чуть ли не непременным условием настоящей научной работы. Я держал в руках найденную наконец среди десятков страниц официальных документов маленькую, сугубо личную записку и думал о доброте — о простой, обычной человеческой доброте, которая может стать орудием познания природы еще более мощным, чем любой синхрофазотрон.
А естественная мысль, что доброта, если она есть, сможет прожить в просторной и прекрасно оборудованной лаборатории еще даже лучше, чем среди колченогих столов где-нибудь в подвале или под стрехой, — эта мысль в ту секунду почему-то не пришла мне в голову.
«Александр Романович — человек очень добрый. Я это чувствовал всегда, но… стареешь — умнеешь: по-настоящему понял, уже когда мы были знакомы много лет».
Так рассказывал мне Александр Иванович Мещеряков о своем учителе Александре Романовиче Лурии.
«Мы вместе работали в Институте нейрохирургии имени Бурденко, изучали, как локализуются психические функции в головном мозге. Но сложилось так, что нам обоим пришлось этот институт покинуть. Пришли мы в Институт дефектологии — думали, временно. Было это в 1952 году. Для меня никакой другой должности, кроме деревообделочника, не нашлось, но мне, конечно, было все равно, кем называться. Устроился, стал работать. Занимались мы олигофренией — умственной дефективностью. Я, конечно, писал положенные годовые отчеты, делал, что было нужно по нашему уговору, но сама по себе проблема умственной отсталости меня не увлекла.
