Константин Михайлович высказывается иначе.
— Воля ваша, — сухо говорит он.
Чувствуя, что влип, что стал для ребят помехой, я, чтобы смягчить неловкость, вслух и бодрым тоном вспоминаю, как выставляли меня однажды из полярной экспедиции, работавшей близ Северного полюса, обвиняя в самочинном, без какого-то мандата, там появлении. И как худо могло бы все обернуться, если бы не фронтовой товарищ, командир экипажа, склонивший начальство к мнению, что меня следует в наказание поставить на дежурство с сигнальным флажком у посадочного «Т», потому как в лагере нет другого квалифицированного стартера…
— Финишера, — поправляет меня Константин Михайлович, легонько двинув бровями: оказывается, он в прежние годы тоже летал. Вначале на «По-2», потом на «пешке»…
Запах накаленной меди и олова в комнате рассеялся, техник Шубочкин с напарником слушают нас молча; они понятия не имеют, какие ужасные потери несли наши над Прохоровкой, но Константином Михайловичем завладевает прошлое.
— Всех вылетов? — переспрашивает он, темнея глазами. — Около четырехсот. Точнее, триста восемьдесят шесть.
— На «пешке»?!
Он в первый раз улыбнулся:
— На ней!..
Бомбардировщик «Пе-2» не имел брони, воспламенялся над целью от случайной пули и полыхал как цистерна… За двести девятнадцать боевых вылетов на «Пе-2» знакомый летчик дважды удостоен звания Героя, признан одним из выдающихся бойцов бомбардировочной авиации. Триста восемьдесят шесть?! Такого человека я не встречал.
— Но я не командир экипажа, я стрелок, — поспешил разъяснить Константин Михайлович, как будто дюралевый хвост защищал воздушного стрелка надежнее, чем других членов экипажа… Стрелок, сбивший пять вражеских машин, представлялся к званию Героя. Сколько сбитых у него? И чем отмечен?
— В группе сбитых — семь. А в смысле крестов — две звездочки.
Вот так космик!
Вот так встреча!
Но дважды Героев — авиаторов — я, кажется, знаю наперечет…
— Да нет… Вы не так поняли… Что вы! — Он ткнул себя в правую сторону груди. — Два ордена Красной Звезды…
— И все?!
— Медали еще…
Я молчу, Константин Михайлович принужденно улыбается.
Дело, вероятно, в том, что он штрафник…
— Ни одного взыскания.
— Что же так бедно вас отметили? — сочувственно спросил Шубочкин.
— У нас с этим вообще плохо было.
— Надо заново все поднять, — сказал Шубочкин. — Сейчас другой подход. Пожалуйста, Брестская крепость…
— Да ну!.. — Внезапный ход разговора, похоже, выбил Константина Михайловича из колеи. — Готово у вас? — Эта аппаратная, технический зал, распоряжения Чемпалова, я чувствую, утратили сейчас для бывшего стрелка интерес и смысл. Все же, не глядя, правда, на меня, следуя привычке, Константин Михайлович проговорил: — Аппаратную надо закрыть. Я ключ принесу. — И вышел.
Шубочкин сказал ему вслед:
— Чадов — сила. Пичок нащупал.
Я не понял.
— Пичок, — назидательно повторил техник, несомненно убежденный, что заслуги научного сотрудника по обнаружению какого-то пичка (так говорят здесь об остром изломе кривой, позволяющем видеть картину возрастания или спада интенсивности космических лучей) сопоставимы с тем, что испытал и вынес человек, триста восемьдесят шесть раз пикировавший на цель сквозь заслоны истребителей и зениток.
Щелкнул замок в дверях аппаратной, Шубочкин с его напарником продефилировали в запретный для посторонних технический зал.
— Я должен уйти?
— Денис Григорьевич хозяин, — мягко сказал Чадов. — Он решает.
— Но его-то нет?
— Это так. Уехал. Не повезло вам.
Проверил, как сработал замок, помялся перед дверью.
— Я здесь человек новый. Я бы, конечно, мог…
— Совсем немного, Константин Михайлович, а? Я вас не задержу. Про сотрудников… Технический зал меня не интересует!..
— Да в нем и нет ничего такого, в зале… Ремонтируют узлы, которые здесь стоят, — он кивнул на аппаратную. — Ну, а Денис Григорьевич поинтересуется: откуда, дескать, информацию получили, из каких источников?.. Видите… — Он мудро посмотрел на меня. — Давайте так: я сам договорюсь с Чемпаловым, получу «добро» и тогда уже все вам представлю…
…В конце концов, даже к лучшему, что так получилось, — никто не объяснил бы мне всего более наглядно, чем научный сотрудник Константин Михайлович Чадов, космик от авиации.
Чадов в ту пору был студентом. Фронтовик, он поступал на физфак вне конкурса, трепетать за проходные баллы ему не приходилось — льгота была существенна и справедлива, как трофей победы. Какой-то школяр, толкавшийся под дверьми аудитории, обратился к Чадову с вопросом. Сонно помаргивая ресницами и медленно выговаривая слова (могло показаться — от утомления, а малый попросту робел перед фронтовиками), он спросил, какой примерно будет результат, если приемная комиссия узнает из школьной характеристики, что поступающий — «активист-общественник»? Повысит это его шансы или нет? «Медалист?» — уточнил Костя. «Так я еще не кончил… Но медали не будет: троек много. По физике, по математике предлагаю свои решения, а мне говорят: „Так нельзя“. Ну и вот…»
