Чадов избрал физфак по примеру старшего брата, ученика Иоффе, погибшего в ночном бою под Ахтыркой. Сознавая честные свои преимущества, Костя с некоторой холодноватостью спросил: почему, собственно, парень так сюда рвется? Есть другие факультеты, не везде такой конкурс… В ответ под сонными ресницами блеснули кошачьи огни, — объяснения не состоялось…
Наибольшую старательность Костя проявлял в английском. На курсе даже получил распространение особый эталон усердия по этому предмету: «чад». Мощностью в целый «чад» обладал, по общему признанию, сам Чадов, прочие обнаруживали десятые, если не сотые его доли. С третьего семестра он стал именным стипендиатом и, если представлялся случай подзаработать, мог действовать с разбором. На киностудии, например, по высшей ставке платили за ночные купания в одежде, так он натягивал свой комбинезон и шел на массовые съемки, когда форсировался какой-нибудь водный рубеж, а в демонстрациях, митингах и потасовках уже не участвовал… Каждодневные порции английского, коллоквиумы, таинственные поначалу и стародавние, как сам физфак, лихорадка сессий — и вдруг в поток событий, замкнутых четырьмя стенами, врывалась как напоминание и призыв большая физика. Вдруг вместо знакомого лектора появлялся на кафедре лысоватый, утомленного вида дядя, предупреждал, что записывать его не надо, и без всяких признаков одушевленности в лице и в голосе говорил: «Несколько слов о том, как проходил запуск первого в нашей стране атомного реактора». В гробовой тишине слушал и рисовал себе Чадов кладку атомного котла, как выбиралась его конструктивная форма, влиявшая на сокращение утечки нейтронов, как на пробных моделях набивали «каменщики» руку и проверяли расчеты. Как росла затем поленница из жирных графитовых кирпичей вперемежку с ураном, с каждым новым слоем приближаясь к критической величине, к началу цепной реакции, которая, по расчетам, должна была наступить на пятьдесят пятом слое. Репродуктор, соединенный со счетчиком, гулким отсчетом извещал все пропитанное черной графитовой пылью здание, где шла сборка, что поток нейтронов, на первых порах медленный, стремительно возрастает, усиливается — тут возможны были явления, никем не предвиденные, — и вот чуть раньше расчетного, на пятьдесят четвертом слое, началась цепная реакция…
То вдруг просачивался из профессорской по лабораториям, по этажам и комнатам общежития поразительный слух: мезоны, давно подтвердившие, казалось бы, догадку мудрого Юкавы, — мезоны совсем не то, за что их долгое время принимали. Открыватель действительных квантов ядра — англичанин Пауэлл! Вслед за слухами появлялся фотодокумент: толстослойная пластинка, позволившая обнаружить и расшифровать уникальный след космической частицы… Физфак ходил ходуном. Отменялись защиты диссертаций, ранее назначенные, перекраивались темы дипломных работ, на спецкурсах бушевали страсти: «Да здравствуют пи-мезоны Пауэлла!», «Наши тоже могли их открыть!» Чадов, впрочем, не митинговал. Чадов запасался терпением. С надеждой думал о тех, кто прошел войну и был с ним рядом, кто поскрипывал на лекциях протезом, приучал к авторучке уцелевшие пальцы или подлечивал раны на жалкие средства профкома. Он не знал, каковы способности каждого, но верил в совместные усилия сильных духом ребят. «Они себя еще покажут!»
Его распределили в экспериментальное бюро К. Д., как называют физики одного своего маститого коллегу. Это было большой удачей. «Мы в книге рока на одной строке», — шутил Костя, вспоминая появление К. Д., доктора физико-математических наук, на фронтовом аэродроме под Тильзитом, в их гвардейском бомбардировочном полку. Визит штатского был кратким и хранился в тайне. Чадов узнал о нем, когда ученый благополучно отбыл, но памятным остался самый факт его приезда на боевой аэродром; этот факт располагал к К. Д. как к человеку. Кроме того, до войны К. Д. какое-то время работал с Костиным братом…
Станция космических лучей, оказавшаяся в распоряжении Чадова, строилась, по воле случая, в большом уральском селе, где в годы войны Костя провел пять месяцев, проходя курс госпитального лечения; где печальные бабы, сострадая безусому раненому солдатику, отслужили молебен «во здравие раба божьего Константина» и где недели за две до выписки схлестнулся он с рыжим молодцем, творившим средь бела дня бессовестный разбой над городскими, пришедшими в село менять последнее на хлеб… Патруль явился, когда от чадовского костыля летели щепки. Начальник госпиталя, заминая случай, предложил: «Документы выдам, обмундирование получишь, но тебя никто не отпускал, понял? Удрал самовольно…» Не зная за собой вины, он такого компромисса не принял. С госпиталем расстался без задержки, но не как беглец и не прежде чем вместо всучившихся ему под шумок зеленых ботиночных обмоток, этих «баллонов» без износу, претящих достоинству воздушного стрелка, получил пару яловых сапог…
