в неспособности безвестного страдальца этому злу противостоять, понять его истоки чудится немыслимо далекий прапрапредок шекспировского Гамлета. Разумеется, на «гамлетовские вопросы» он отвечает по-древневавилонски — горьким смирением: торжествует психология человека X века до нашей эры. Но «невинный страдалец» уже усомнился! Великая победа в процессе становления человека! Гамлет, через XXVII веков он родится! В «невинном страдальце» — его робкое обещание.
А в буйном герое великой эпической поэмы о Гильгамеше просматривается Фауст Гёте с его вопросами о тайнах мироздания, о смысле поисков и страданий человеческой мысли.
восклицает Гильгамеш после горечи утраты, после гибели своего друга Энкиду.
В гомеровском Одиссее, хватко прибирающем к рукам все, что плохо лежит, одержимом жаждой гнаться невесть куда невесть зачем, заключено такое количество самых разномастных литературных героев, что затруднительно их и перечислить.
«Невинному страдальцу» далеко до хитроумного Одиссея. А жили они, кстати, приблизительно в одно и то же время. Географический мир тех лет был далеко не так неподвижен, как принято было до недавнего времени считать в исторической науке. Исходя из нашего «словаря мотивов», вместо того чтобы стенать на глиняных табличках, взял бы и сбежал в соседнюю деспотию, авось бы больше повезло. Но ни безымянный автор, ни его герой не посмели выйти за пределы своего города — это означало бы выход за пределы своего времени: люди ближневосточных деспотий не субъекты, а объекты чужого выбора и действия.
А с другой стороны, нашему европейскому любимому Одиссею далеко до шумеро-вавилонского Гильгамеша — не тот масштаб дерзаний и страданий духа. А ведь Гильгамеш — старший брат «невинного страдальца». Он старше его по крайней мере на… две тысячи лет. Значит, по той же арифметике, Одиссей путешествовал по своим морям, гротам, островам и нимфам на целые две тысячи лет позднее путешествия Гильгамеша на дно океана за травой бессмертия.
Одиссею далеко до Гильгамеша — их разделяют две тысячи лет.
Но и нам ведь не всегда близко до Фауста и Гамлета. Бывают минуты, мы им завидуем. Завидуем странной завистью: их несчастьям, их сомнениям.
Нет, аналогия Атос — Печорин неправомерна.
Наш Атос в исторической перспективе просто счастливчик по сравнению с Печориным. Темпераменты их, безусловно, сходны, ничего не скажешь — похожи. Но Атосу и не снилась мера одиночества, доставшаяся «лишнему человеку» в России в первой трети XIX века. У Атоса нет целей и смысла существования, но у него есть друзья, их еще не отняло историческое время. Невозможно представить себе Печорина в кругу приятелей — кругом вражда и непонимание. Даже добрейший комендант крепости (чем не тень Портоса в робком, российски забитом, жалостливом его варианте?) и тот для Печорина тягостен и ненужен.
…И все-таки, все-таки в Атосе очень много от галереи философических героев, со спринтерской быстротой бегущих в приключения от собственных внутренних неудач. В нем много, если читать очень-очень внимательно, не пропуская деталей, от героев современной западной литературы, растерявшихся, мечущихся, выливающих на мир вспышки так называемой спонтанной (неожиданной, непреднамеренной) злобы или агрессии, разряжающих с помощью разнообразных подручных средств свое дурное настроение и скуку.
Скуку — вот, пожалуй, главное слово. В XVII веке от скуки убегали в приключение. В XX веке с приключениями стало туговато. Приходится изыскивать другие методы. Приходится срочно их организовывать. Искусственно организованные приключения, как роботы в фантастических рассказах, то и дело выходят из-под контроля их создателей, приобретают социально опасный характер. Вот ведь где заключен очередной парадокс наук о человеке! С одной стороны, психологи и физиологи внимательнейшим образом начали изучать — буквально в самые последние годы — феномен так называемого сенсорного голода, то есть недогрузку органов чувств, зрения, слуха, осязания впечатлениями извне. Сенсорный голод может возникнуть в глубоком одиночестве, при суровых и однообразных условиях работы, в кабине батискафа, в космическом корабле, на одинокой зимовке. В связи с возникновением новых профессий, связанных с возможным сенсорным голоданием, проводятся многочисленные эксперименты: через сутки после полной изоляции и отсутствия внешних шумов с человеком, его психофизиологией происходит что-то. Через двое суток начинаются галлюцинации, через трое… и так далее. Психическое состояние человека резко меняется: появляется беспокойство, тревога, злобность даже, снижается уровень самоконтроля, растет внутренняя напряженность. Нервная система человека устроена таким образом, что она не выдерживает нехватки впечатлений — под угрозой распада оказываются не отдельные органы, сама личность.
