Какая, в сущности, несправедливая справедливость! Мы все вместе радовались за тех, кому и так привалило счастье. Но при всей жажде справедливости — а она обуревала нас в те годы особенно остро — мы не печалились с теми, кому плохо. Зато — и в этом наше великое преимущество перед взрослыми — мы умели радоваться искренне, без зависти. Мы соглашались даже терпеть некоторые неудобства во имя того, чтобы праздник для одного стал настоящим праздником для всех и праздником везде, где обитает душа юного человека, — дома, в квартире, в подъезде, во всем дворе! Мы неукоснительно следовали этому правилу, и горе было тому, кто его нарушал.
Московские игры послевоенных лет — справедливые игры! И сколько бы ни разорялись наши Вовки на банкетах и в других местах, где в один прекрасный день они достигают зримого успеха, не верьте их внешним успехам.
Признаюсь по секрету: нам сложно жить. С раннего детства мы готовились к подвигу. Мы росли в ожидании своей очереди, часа. Мы были совсем маленькими, но так уж вышло, пока шла война, мы верили: мы успеем.
Не успели.
Мы последние из «сознательно» военных детей.
Последним всегда трудно.
А вот те, кому сейчас 25–30, они все книжки вовремя прочитали, вовремя проиграли свое, детское. Они делились в своих играх не только на «наших» и «фашистов». Мушкетеры, индейцы, ковбои, джек-лондоновские искатели золота появились снова, будто и не уходили никуда. Отмененные литературные герои снова стали необходимы — наступали иные времена.
Нам же традиционные герои и игры были противопоказаны. Даже в «Острове сокровищ» нам нравились не то и не те — совсем другое. Не море, не Сильвер (а нравиться должен ведь именно он, он, и Флинт, и Билли Бонс, это неизбежно), не божественные бизань-мачты и фок-мачты, не волшебное слово пиастры, а мальчишка Джим Хокинс и его подвиг.
«Готовы ли вы?..» — спрашивали с нас пионерскую клятву на Красной площади. Майские дни, третий послевоенный год. Продувной ветер — на Красной площади всегда дует… Красные галстуки первый раз на груди. Мы отвечаем слишком серьезно: «Готовы!»
Мы очень всерьез были готовы — нас обучила война.
…Конечно, она обучала нас далеко не так сурово, как нынешних — условно говоря, 50-летних, — они ее прошли, а нас она только коснулась. Правда, 50-летние, в отличие от нас, успели поиграть в извечные детские игры, успели прочитать «детские» книги. По анкете им всем, без исключения, нравится Атос.
…К этому свидетельству стоит прислушаться и стоит над ним задуматься.
Литературные герои Дюма, казалось бы, так просты. Так точно определил им автор, носителями каких именно свойств каждому из них надлежит быть; строгая экономия, поштучная раздача: сложите их всех вместе — получится один идеальный герой. Можно, наверное, даже вывести формулу, прикинув, сколько в тебе от каждого из четверых.
Я = Α Атос + Α Арамис + Α Портос + Α д’Артаньян
Каждое из альф — коэффициент, доля, в которой они во мне участвуют:
— доля Атоса
— доля Арамиса
— доля Портоса
— доля д’Артаньяна.
Это мои качества, разбитые между четырьмя людьми. Единица — я сам, такой, какой я есть, или себе кажусь, или хочу себе казаться!
Может быть, и выкладки, и формула, даже такая простенькая, отраженная (что может быть отраженней нашего отношения к литературным героям, сочиненным век назад, а действовавших и вовсе в XVII веке?), может быть, формула рассказывает не столько о каждом из нас? Так или иначе и формула, и анкеты отражают время, в которое мы живем, пусть очень причудливо и отдаленно освещают какие-то грани нашей жизни, обстоятельства ее, наши представления о самом главном — чести, человеческом достоинстве, долге, мужестве, доброте. Такие, казалось бы, примитивно сконструированные герои поворачиваются к разным поколениям разными оттенками характера. В разные времена люди черпают в них свое.
Атос сейчас, в середине семидесятых годов, кого-то раздражает, у кого-то вызывает ироническую усмешку. Но было время, когда то подчеркнуто внешнее, что нас раздражает, оказывалось очень существенным.
Умение достойно держаться при любых самых сложных и трагических обстоятельствах — вот что, видимо, оказывалось главным.
