Когда начинается «сегодня», когда Золушка уже под боком — ходит, смеется, обижается, ссорится со своим принцем, ревнует, плачет, — прекрасный в своей обыденности быт уже не прекрасен: он происходит сейчас, он переполнен скучными деталями, у Золушки болит горло, у нее скверное настроение, она посылает в магазин за картошкой. Выясняется: хорошо было только тогда, когда, исчезая с горизонта, она теряла свой хрустальный башмачок.
…На прошлое, на мушкетеров оглядывался Дюма в середине XIX века. Он тянул читателей в век XVII: именно там было славное прошлое Франции. Дети и внуки граждан Великой французской революции — читатели Дюма — млели от восторга.
Кости последних монтаньяр еще не превратились в перегной. Кости солдат армий Французской республики еще были разбросаны по всей Европе. Еще! Это еще происходило совсем недавно; события, повернувшие ход человеческой истории, выдвинувшие основные принципы, на которые мы опираемся до сих пор, еще не совсем отошли в прошлое. И потому, как это ни парадоксально, были не так интересны, как приключения четырех бравых молодых людей, лишенных каких бы то ни было гражданских принципов. Кровь дедов еще не успела забыться, еще помнились подробности, еще были живы детали, еще легче было осудить, чем изумиться содеянному и преклонить колена.
(Но святая убежденность Дюма: невозможное возможно, справедливость торжествует, короли — ничтожества, кардиналы — мерзавцы, была пропитана опытом Великой французской революции. Осмысление того, что произошло столь недавно, уже происходило. Только совершалось оно незаметно и для самого Дюма, сына легендарного революционного генерала, а уж для его читателей, увлеченных в давнее, то ли бывшее, то ли не бывшее — поди проверь, как там все было на самом деле, — прошлое тем более.)
…Тот же извечный механизм «дальней» дистанции работает внутри романа самого Дюма. Для «эталона эталонов» Атоса истинный эталон сдвинут в прошлое. Это Франция времен Франциска I. Та действительность, в которой суждено жить Атосу, кажется ему гнусной и обманной, лишенной малейших черт благородства прошлой истории. А во времена Франциска I черной завистью завидовали, наверное, эпохе Людовика IX — эпохе крестовых походов. А самому-то Людовику IX как «повезло» — умер геройской смертью от моровой язвы в тех краях, куда им (современникам великого, с точки зрения Атоса, времени) и глазком не глянуть — кончились времена грандиозных походов и великих характеров.
Стоит ли продолжать перечисление… В эпоху эллинизма превыше всего почиталась сила гомеровских героев. А на кого ориентировались бедные догомеровские герои?
Этот феномен, эта историческая аберрация возникли, видимо, давным-давно, когда люди вынуждены были, презрев текущую, хорошо знакомую, трудную действительность, вырабатывать эталоны, традиции, ритуалы. Они вынуждены были для скрепления рода, племени, общины обращаться к прошлому, к авторитету предков. Именем прошлого настоящее творилось тысячелетиями.
Наши бытовые и исторические иллюзии теснейшим образом связаны с философской проблемой времени, его направленности, понимания его в разные эпохи. В прошлое обращена стрелка времени у всех древних народов. На прошлое оглядываются, с прошлым, как с часами, сверяют время, к прошлому старательно подкручивают стрелки настоящего, не дай бог забежать вперед. Часы-прошлое никогда не обманывали, так считалось, они всегда работали точно; худо тем, кто не заметил, который час.
К небрежению настоящим приучали тысячелетиями. Это исторически объяснимо. У многих из нас сейчас осталась привычка, за которой тянется многотысячелетний социально-психологический хвост. В мелочах, в быту, в серьезном хвост метет, заметая настоящее.
Мы, так нам кажется, знаем настоящее отлично. Мы, так нам опять-таки кажется, отлично знаем своих современников, друзей, соседей, сослуживцев, их дела, поведение. Истина всегда конкретна: бытовое настоящее для каждого из нас состоит из конкретных людей и их поступков. Мы знаем, что за каждым, даже мелким, поступком стоят мотивы самые разные, такое сложное их сцепление, что нередко приходится разгадывать происходящее как ребус. Мы подозреваем, и часто не без основания, что даже за внешне благородным поступком может стоять подлость или благородная, пока не доступная расшифровке, но корысть.
Утомительно без конца разгадывать ребусы.
Мы с умилением нежим себя воспоминаниями о прошлом. Это не утомительно, это не требует постоянной работы души, только прихотливо-бесконтрольный полет воображения. Активность поиска в настоящем незаметно подменяется пассивной созерцательностью. Даже живые хорошие люди — все равно люди, все равно с ними трудно. С теми, которые когда-то, давным-давно, были или, еще лучше, не были, а только придуманы, с теми, которые только встретятся тебе на жизненном пути, общаться куда спокойнее и проще.
Куда девается настоящее? Откуда у нас такое неуважение к каждому своему дню и часу, а значит, и к себе, и к людям этого дня и часа? Откуда наивная убежденность, что «вчера» и «завтра» заманчивее «сегодня»?
