Раньше мне казалось прекрасным то, что кажется прекрасным всякому другому: футбол, кино, вино, телевизор, жена моя Леночка, секретарша Верочка, обеденный перерыв, день зарплаты, премии, поле за окном. А теперь — стыдно признаться — тараканьи усы. Скоро Леночка выгонит меня из дому. Уже теперь:
— Что есть у меня муж, что его нету.
МОЖЕТ, У ТЕБЯ ПОЯВИЛАСЬ ДРУГАЯ ЖЕНЩИНА?
Дождь за окном. А под окном зонтики. Розовые, оранжевые, голубые. Словно там, внизу, проходит колонна демонстрантов с большими бумажными цветами.
В лаборатории светло: мы включили лампы дневного света. Наши отношения с Ясным стали несколько натянутыми, потому что я тоже стал жить исключительно внутренней жизнью. Одинаково заряженные тела, как известно, отталкиваются. Чем больше заряд — тем сильнее отталкивание.
Иногда я спрашиваю себя: почему именно мне такое выпало? Тут, конечно, есть что-то необъяснимое. Когда Саня Поздов передал мне те перфоленты, я смотреть на них не хотел. Слишком сильно они меня раздражали. Необъяснимостью, должно быть. Они меня так раздражали, что я несколько раз порывался их уничтожить. Бывало, к столу подойду, перфоленты увижу, раздражусь, от стола отойду и постараюсь о них поскорее забыть.
Только забудусь, к столу за чем-нибудь подойду, тараканьи усы увижу — и хоть на стенку лезь. Вконец меня измучили те кривые: я от них глаз оторвать не мог. Как магнитом притягивали. Словно там, на столе, убийство произошло и лежал изуродованный труп, а я заставить себя не смотреть не мог. И уйти далеко не мог. А если уходил, так непременно возвращался.
Сяду на стул, глаза закрою, и тотчас те усы тараканьи из мерцания выплывают, подступают к самым глазам. Постоят — и в сторону. И снова наплывают издалека. Как в стереокино, когда в тебя, зрителя, на полной скорости врезается автомобиль. Раз врезается, два врезается — и каждый раз страшно. А главное — назойливо и на нервы действует.
Тьфу! Устал раздражаться. Сидел расслабленный за столом и назло себе разглядывал тараканьи усы. Голова гудела, точно по земле пустую бочку катили. Вспоминались какие-то глупые стишки, обрывки фраз, формул — примитивный, невообразимый вздор.
И словно бы я даже заснул. И увидел луг за деревней совсем зеленым, как если бы наступило лето. Я видел луг, ромашки, и мне казалось, будто я иду по этому лугу, трава шуршит, щекочет ладони. Ноги то проваливаются, то утыкаются в кочки, но идти легко.
Вот тут-то на меня и накатило. Как волна в шторм, если по неосторожности чуть дальше в воду зайти. Я оступился, упал, меня несколько раз перевернуло и бросило — почему-то в душистую траву лицом. И от запаха той травы я начал терять сознание. Земля уплывала, я чувствовал, как она прокручивается на своей оси. Инстинктивно хватался за жизнь, за край стола, но было поздно. Последнее, что слышал, — лязг металла о металл, — видимо, звук хирургического инструмента. Как будто лежал я теперь на операционном столе: мое сердце должны были удалить, чтобы вставить другое. То, которое может
СВЕТИТЬ ИЗНУТРИ.
Очнулся на том же лугу или на том же поле — как сказать правильнее? — и по щеке моей полз усатый жук, лесной таракан. (Видимо, имеется и такой в природе, раз существует лесной клоп.) А над головой в мерцающей неопределенности разверзлось голубое небо.
Потом словно очнулся во второй раз.
Сидел, расслабленный, за своим рабочим столом. На улице шел дождь. В лаборатории горел дневной свет. Небо было налито свинцовой серостью, а поле за деревней лежало в голой, неприглядной своей черноте.
Так зародилась догадка, возникли предположения, смутные контуры того, что Саня Поздов с явным преувеличением, разумеется, назвал мировым открытием. Это было преддверием счастья. Или несчастья. С какой стороны посмотреть.
Постепенно становилось все более ясно, почему кривые расходятся в разные стороны. Почему топорщатся тараканьи усы, почему термовесы АВТ-2 показывают одни и те же, необъяснимые на основе всего известного результаты. Вполне верные результаты, несмотря на то что не за горами лето, когда весы действительно начинают барахлить.
Началась другая жизнь. К прежней жизни прибавился свет изнутри. Я все время чувствую, как он из меня истекает, и к этому состоянию надлежит привыкнуть.
Каждую минуту перед глазами или мысленным взором — как лучше сказать? — крутится этакая маленькая штучка — машинка, вечный двигатель, который работает на энергии
СВЕТА ИЗНУТРИ.
Машинка крутится, стрекочет, точно сельскохозяйственный самолетик-вертолетик, опрыскивающий поле твоего зрения. Только вместо полосы ядовитого дыма из нее, как из самописца весов АВТ-2, выползает лента с зашифрованными значками, к которым ты приглядываешься с неослабевающим вниманием, чтобы разглядеть, разобрать, разгадать их.
Опускаешь глаза, и машинка опускается. Смотришь вверх, и машинка на небе оказывается. Попробуй-ка разберись, что первично, что вторично. То ли свет изнутри питает машинку, то ли машинка генерирует свет изнутри.
