Наша лаборатория — новое, чистое, хорошо оборудованное помещение. Недавно переехали. Из окна видна деревенька — ближайшая потенциальная жертва капитального строительства нашего института. Из угловой комнаты Сани Поздова, когда одно окно шторой не занавешено, можно увидеть сразу две картины. В холодном окне — сверкающие на солнце крыши, белые, будто из снега вырезанные короба новых построек, за ними — тусклое марево мелких прямоугольников и трапециевидных форм, а в другом — деревенька на окраине пустыря, который превращается летом в ромашковый луг.
— Вот, — говорит Саня, — пожалуйста. Повторили анализ. Точка в точку. Так что прибор тут ни при чем.
Я смотрю на аккуратно отрезанный кусок перфоленты, на туго скрученный из цифр 2 и 6 жгутик, который на пятом сантиметре начинает вдруг раскручиваться, расползаться, как гнилая нитка, на два клубничных, рачьих, жучьих, тараканьих уса.
«Стоп, — говорю себе. — Почему именно тараканьих?»
— Ты, — спрашиваю Саню, — куда те картинки дел?
— У меня они, — отвечает. И достает из письменного стола картинки.
Я сразу нахожу нужную. На ней изображен огромный, страшенный, диковинный таракан с точно такими усами, как на куске перфоленты. Даже расстояние между усами такое же. На картинке написано:
ЧТОБЫ ТАРАКАНЫ ПРОПАЛИ ВЗЯТЬ ИХ СТОЛЬКО СКОЛЬКО ЖИЛЬЦОВ В ДОМЕ И В ЛАПТЕ ПЕРЕВОЛОЧЬ ЧЕРЕЗ ПОРОГ И ДОРОГУ.
Аж холодные мурашки по спине пробежали.
— Раз прибор ни при чем, — говорю Сане, — то образцы тоже ни при чем. Мы их переосаждали, отмывали, чистили, сушили. Такого быть не может, потому что неоткуда такому взяться. Значит, куда-то еще какая-то дрянь попала.
— Куда, — спрашивает Саня, — могла она попасть? Откуда? Если прибор в порядке и образцы чистые.
Я хотел с досады выбросить образцы, но забыл.
За окном капало, капало. Голуби садились на подоконник, кляцкали коготками о жесть, урчали. Поле за деревней застыло, словно съежилось от холода, нахохлилось, как воробей зимой, чуть потемнело. Самые лыжи сейчас. Тепло. Можно в одной рубашке. А то и в майке. Если быстро идти, не замерзнешь.
Весной вечные истории. Авитаминоз, грипп, простуда. Ни спорт не помогает, ни закалка. Что бы там ни говорили,
ВЕСНУ НАДО ПЕРЕЖИТЬ.
Никуда от нее не денешься. Сначала вроде ничего: солнце, даже приподнятость какая-то. Но это у кого как. Ясный, например, не замечает прихода весны. Он живет исключительно внутренней жизнью. Для него что весна, что зима. Что день, что ночь. У него, как у Эль Греко, —
СВЕТ ВСЕГДА ИЗНУТРИ.
А другой наш сотрудник, Вася Полубугаев (имя у него очень уж удачное, очень соответствует он своему имени), тот — стоит потеплеть — весь обеденный перерыв проводит на улице. Видно, солнечные калории ему полезнее, чем продовольственные. Выйдет во двор, прислонится к стенке и щурится.
Уже в феврале ощущается тревога какая-то. Будто впереди все смутно и каждую весну кто-то решает, быть тебе или не быть. Словно каждый раз заново рождаешься, и еще неясно там, наверху, выживешь ли.
Саня Поздов говорит:
— Забери наконец вещества. Долго будут они место у меня занимать? Тебя не интересуют результаты?
Разумеется, я испытываю неловкость. Будто Саня Поздов виноват в чем-то. Он, можно сказать, навстречу пошел, вне очереди анализы сделал, результаты воспроизвел, термовесы АВТ-2 проверил — и он же в чем-то еще виноват.
— Что ты, что ты, — говорю. — Просто забыл, замотался.
Саня Поздов молчит. Видно, обиделся.
— Ведь правда, — говорю, — интересные результаты, а?
Пытаюсь восстановить нарушенный контакт. Еще не хватает поссориться из-за такой ерунды.
— Что особенно интересно, — говорю, — так это необычный характер кривых.
— А воспроизводимость? — начинает оттаивать Саня.
— Воспроизводимость поразительная! Как тебе удалось добиться такой воспроизводимости на термовесах АВТ-2?
— Я тут одно приспособленьице сделал, — потупившись, говорит Саня.
— Попытаемся разобраться. Если здесь что-то есть…
— То это мировое открытие, — смеется Саня.
Потом мы с ним вспоминали-вспоминали, не могли вспомнить, кто какие слова говорил, и говорил ли тогда Саня Поздов что-нибудь про
МИРОВОЕ ОТКРЫТИЕ.
Лично мне сдается, что говорил. Тогда или позже? Во всяком случае, не на Экспертном совете. Это точно. На Экспертном совете он бы такое не сказал. Саня Поздов понимает толк в политике, потому что он сам — член Экспертного совета.
А пока дело до Экспертного совета дойдет, много снега растает и воды утечет с территории нашего института. Еще больше воды утечет с того луга за деревней, который хорошо виден из окна лабораторной комнаты.
Снег к тому времени растает и луг зазеленеет, а я стану похож на Ясного, у которого свет всегда изнутри. Я буду светиться изнутри, как светлячок, ночничок, гнилушка.
Если бы кто раньше сказал, я бы не поверил. Я бы заметил, что расходящиеся в разные стороны кривые, похожие на тараканьи усы, никак не могут казаться нормальному человеку прекрасными. Но, видимо, в жизни каждого наступает момент, когда его уже нельзя считать вполне нормальным.
