Приведенная схема, если она и верна, тоже еще не разрешает всех вопросов. Потому что существует и другой класс сложностей, внешне часто неотличимых от предыдущих, но вызванных иной причиной. Основа их — в различиях научного стиля, научного почерка, в принадлежности к разным научным школам и направлениям. И всегда ли здесь можно быть уверенным, что оценки Ландау непременно были справедливы, объективны, беспристрастны? А кроме того, ведь естественно, что на одно и то же явление разные люди смотрят по-разному (и тогда, когда «явление» это — человек, ученый, физик).
Так, по-разному сложными были его взаимоотношения с такими крупными физиками, как Иоффе, Френкель, порою с Фоком, а из более молодых — с Боголюбовым и его школой.
Хотя характер отношений Ландау с другими физиками во многом определялся собственным его характером (о чем нельзя не говорить), но в немалой степени повинны в этом и «исторические причины».
Во-первых, научные интересы и способности проявились у Ландау очень рано, и он необычайно быстро сформировался как физик. «Самое поразительное в Ландау, — говорит Румер, — что он начал еще мальчишкой свой самостоятельный путь. Тогда только создавалась квантовая механика, появлялись оригинальные статьи, в одних были великие идеи, в других была чушь, но никто не мог ему подсказать, как отличить одни от других. Он это делал сам, сам в них разбирался, сам их отбирал. Потом он этим занимался всю жизнь, но удивительно, что он мог это делать еще мальчишкой. Он рос с каждой статьей…»
В одном, мне кажется, Румер тут не прав. В свой первый, ленинградский период Ландау был вовсе не один и не в одиночку формировал свое научное мировоззрение. Рядом с ним и вместе с ним — и на довольно близком уровне — были тогда и Бронштейн, и Гамов, и Иваненко. Потом их характеры, убеждения, позиции, а также бурное время уведут их далеко друг от друга. Но это будет потом. А пока они вместе. Другое дело, что все это была молодежь, что жили они и росли без старших. П. Л. Капица справедливо замечает, что старшими были только экспериментаторы — Рождественский и Иоффе, — а выдающихся ученых, способных создать школу теоретической физики, не было. Правда, там были первоклассные математики — Стеклов и Марков — и работали талантливые ученики Эренфеста — Бурсиан, Крутков, Фредерикс, — но они занимались преимущественно классической физикой или, как Фридман, теорией относительности; не считая Я. И. Френкеля, квантовой механикой интересовалась только молодежь.
Во-вторых, полтора года, с конца 1929-го до начала 1931 года, Ландау прожил за границей. Германия, Цюрих, Кембридж, но особенно Копенгаген — вот где он окончательно сформировался как физик-теоретик. Ездил за границу, конечно, не он один. Но среди других теоретиков он оказался наиболее талантливым и восприимчивым. И привез он оттуда не только свежий запас идей, которые там каждый день возникали и сообща переваривались, но и весь стиль отношений, и научных и человеческих, — свободных, легких, равноправных, стиль, можно сказать, принципиально антииерархический. Между физиками существовало самое тесное общение. Ежедневный, по существу, обмен мыслями, идеями, результатами. Истина в буквальном смысле рождалась в спорах — повседневных и очных, а не разделенных большими временными и пространственными промежутками. Не надо было ждать, пока работа будет закончена, оформлена, опубликована и т. д. и пока тот же путь проделает какой-то отклик на нее.
Неудивительно, что особенно повлиял на Ландау — как и на большинство теоретиков — Копенгаген.
Он массу взял у Бора, недаром он повторял, что Бор — его единственный учитель. И хотя, казалось бы, по человеческим своим качествам они противоположны: Бор — предельно мягкий, доброжелательный, прямо-таки патологически тактичный, а Ландау — задира, резкий, саркастичный, многим казалось — резкий до грубости… но, во-первых, и Бор мог вскипать, а во-вторых, и Ландау вовсе не со всеми и не всегда бывал таким, не надо думать, что подобное поведение его было запрограммировано раз и навсегда.
Анна Алексеевна Капица, у которой еще с юности были весьма сдержанные отношения с Ландау («Мы часто пикировались и подъедали друг друга», — сказала она, вспоминая пребывание Ландау в Кембридже), рассказывала, как жена Бора, Маргарет, убеждала ее, что она не поняла Дау и неправильно, несправедливо относится к нему. Маргарет говорила, какой он добрый, тонкий, мягкий, с большой душой и притом ранимый, беззащитный. (Кстати, и давние друзья его вспоминают, каким болезненно застенчивым был он в юности.)
Там, в Копенгагене, вдруг оказалось, как хорошо этот задира и забияка себя чувствует, когда ему не надо, не приходится быть задирой, когда не надо обороняться, а значит — и нападать, а весь темперамент можно выплескивать в научных спорах да в разных дурачествах, в веселых, теперь уже безобидных шутках.
